06 Декабрь 2021, 14:03:05 *
Добро пожаловать, Гость. Пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.
Вам не пришло письмо с кодом активации?

Войти
Новости: Бизнес справочник "ГОРОД" - все предприятия города.
 
   Начало   Помощь Поиск Войти Регистрация  
Страниц: [1] 2   Вниз
  Печать  
Автор Тема: Запоздалый рассвет (повесть) Часть вторая  (Прочитано 7250 раз)
V.N.S.
Новичок
*

Репутация: +13/-0
Offline Offline

Сообщений: 37



Просмотр профиля
« : 27 Декабрь 2009, 10:16:21 »

Часть вторая
Тьма
Глава первая
Неволя
      В начале апреля было уже тепло. Я сменил сани на бричку. Рыжуха еле тянет тяжелый груз, из мешков муки, по непролазной грязи. Навстречу, пуская клубы дыма, ползет гусеничный трактор. Поравнявшись со мной, он остановился. Из кабины выглянул дядя Игнат и с озорством крикнул:
- Помочь гужевому транспорту?
Я смущенно улыбнулся, но ничего не ответил, а он продолжал:
- Как поживает твоя семья, Женя? ( с некоторых пор всех немцев стали называть на русский лад) Полегче теперь? Ничего, скоро погоним вражину с родной земли, а там и вас домой отпустят...
Потом он добавил:
- Если чего надо будет, помощь, какая, приходи. Что сможем сделать, то сделаем... Ну, бывай!
Он скрылся в кабине. Трактор взревел и поехал дальше.
      После работы я шел домой в приподнятом настроении и с благодарностью думал о тех людях, которые, в тяжелую для нас минуту, помогали нам, поддерживали нас. Я вспомнил пожилого солдата из охраны поезда, дядю Игната, старика Каирбека и многих других, которые проявили сочувствие нашей непростой судьбе.
      Когда я вошел в дом, то был встречен плачущей матерью. Она ничего не могла объяснить, а только сунула мне небольшой клочек бумаги, на которой было что-то написано и стоял штамп. Я ничего не понимал. Сквозь слезы мама выдавила:
- Валентина объяснила, что это повестка тебе. Тебе уже восемнадцать лет и тебя вызывают в какую то трудовую армию. Через два дня тебя и других парней-немцев, из нашего поселка, повезут в Джетыгару... Когда же кончатся наши мучения?! Неужели бога нет на свете?!- и она зарыдала еще громче, приложив к глазам уголок своего платка.
Вокруг нас ходила озабоченная Эльза и с тревогой в голосе спрашивала:
- Куда Ойген уедет? Кто Ойгена забирает?
     Сборы были недолгими, да и собирать особенно было нечего. В заплечный мешок, из прочной холщевой ткани, мама положила жестяные чашку, кружку и ложку. Рядом с ними, домотканое полотенце и маленький кусочек хозяйственного мыла. Сверху, плотно свернув, сунула безрукавку на стертом меху. На остающееся место уложила продукты, что смогли собрать: кусочек сала, с килограмм крупы, две буханки хлеба и пару кусков сахару.
Вечером, накануне отъезда, пришел дед Каирбек и принес несколько шариков курта*. Когда он передавал их матери, сказал:
- Далекий будет дорога у Женька и у других... Мулла так сказал. Еще он сказал, что у Женька все будет хорошо.
Потом он добавил:
- Курт хороший еда. Много сила дает, и лежать может, ой долго!
- Спасибо вам за добрые слова, дедушка. Дай вам бог здоровья!- сказала мама и слезы выступили из ее, не успевших высохнуть глаз.
      В этот вечер мы просидели допоздна, за столом, который я недавно сбил из старых досок. Мама почти ничего не говорила, а только тоскливо смотрела на меня. Я тоже смотрел на ее еще не старое лицо, но изможденное от горя, выпавшего на ее долю. Морщинки вокруг ее глаз, как будто становились заметнее, час от часу. Эльза уже давно уснула, а мы все сидели и сидели в тишине. Только отчим, в соседней комнате, нарушал тишину, когда вставал с топчана и чиркал спичкой, когда закуривал. А потом он кашлял, натужно и долго.
          Утром, к семи часам, нужно было быть у конторы. За полчаса до этого времени я стал одеваться в дорогу: одел рубашку, единственные целые брюки, телогрейку и старую шапку-ушанку. На ноги натянул старые ботинки отчима, которые он разрешил взять. Забросив на плечо  мешок с вещами, я стал прощаться: поцеловал Эльзу и маму,  еще раз осмотрел комнату. Мой взгляд остановился на пастушке, который стоял на узком дощатом подоконнике. Посмотрев на Эльзу и улыбнувшись через силу, я сказал:
- Ты сестричка пастушка не разбей, Когда вернусь, спрошу с тебя.
Потом я спешно шагнул через порог, чувствуя, что если задержусь на мгновение, то расплачусь и не смогу идти. Мама выбежала следом, с криком:
- Сыночек! Я провожу тебя до конторы!
Я не хотел, чтобы она провожала, но ничего не смог ей сказать.
          Когда мы дошли до места сбора, то увидели там Яшу Шрайнера , Федю Келлера и их провожающих. Все были подавлены, а мать Феди сильно плакала. Неподалеку стояла бричка с двумя впряженными лошадьми. На ней сидел пожилой мужчина, которого я видел в поселке, но не знал, как его зовут. К нам подошел понурый Захар Петрович. Немного помолчав, будто собираясь с мыслями, он сказал:
- Опять сынки вам в дорогу. Недавно приехали и снова... Что поделаешь, Родина требует. Надо помочь ей...
Он прервался, мгновение подумал и продолжил, с горечью в голосе:
- Только как-то все неправильно, все второпях. Ничего не дали в помощь, Одежды хорошей не дали, продуктов. Чем они там думают в районе?- он осекся и виновато закончил,- В Москве, небось, не знают об этих перегибах... Мы вот, от колхоза решили... В общем, мы решили выделить нашим колхозникам, то есть вам, по паре сапог и по четыре буханки хлеба. Извините, больше нечего дать. Сами знаете, война... Сапоги и хлеб в телеге лежат.
Тут мужчина, сидящий в телеге, крикнул:
- Ну, скоро вы там? До Джетыгары путь неблизкий. Пора ехать.
Мы пошли к телеге. Провожающие, с плачем, шли следом. Потом мы, почти еще мальчишки, со слезами в глазах, залезли на телегу. Моя мама схватилась за ее край, как будто пыталась нас удержать. Кучер стеганул лошадей, и те сорвались с места, а мама бежала следом, держась за телегу и смотря мне в глаза. Потом она споткнулась и упала в дорожную грязь. Я крикнул:
- Мама!
А в ответ раздался душераздирающий крик:
- Сыночек! Ойген!
Это были последние слова матери, услышанные мною, но тогда я этого не знал.
* * *
           Мы плетемся уже несколько часов. Крепкие лошади кое-как тянут телегу по, не успевшей еще просохнуть, степной дороге. Почти весь путь до районного центра мы молчали. Только извозчик изредка покрикивал на лошадей.
          Вокруг, насколько хватало взгляда, простиралась степь, еще не совсем проснувшаяся от долгой зимы. Грязно-желтая сухая трава покрывала видимое пространство. Только кое-где, в низинах и на южных склонах пригорков, зеленела едва показавшаяся трава, внося разнообразие в унылую темно-бурую палитру. Было пасмурно. Темное небо, почти свинцового цвета, изредка раздвинет тучи и на несколько мгновений пропустит на землю солнечные лучи. Временами моросит мелкий дождь. Печально было на душе, а унылая природа усиливала эту печаль.
        В район мы приехали ближе к вечеру и сразу были направлены в больницу, на комиссию. Там было много таких же, как мы, парней- немцев. Врачи работали споро, не обращая особого внимания  на наши болячки: руки, ноги целы и, ладно. На следующий день нас, человек двести, на бричках повезли на ту же станцию, откуда начался наш путь по казахской земле. В Бредах нас посадили на поезд, уже полный такими же горемыками как мы. Тогда мы, наконец, узнали, что нас отправляют на Урал.
      Через час, после отправки состава, мы застряли на какой-то станции и стояли часа четыре.
- Большая станция... Я столько паровозов вместе никогда еще не видел,- тихо произнес, сидящий рядом со мной, парень. Он улыбнулся и продолжал:
- Меня Рудольфом зовут,- и протянул мне руку.
Я пожал его крепкую ладонь и продолжил разговор:
- Мое имя Ойген, но последнее время русские зовут меня Женя. Я из Поволжья, Недалеко от нас большой город Саратов. А ты откуда?
Рудольф ответил:
- Раньше на Кавказе мы жили, на большой станции, недалеко от Тифлиса. Дом у нас был каменный, а сзади виноградник...
Он помолчал, а затем добавил:
- Забрали все у нас, а потом выгнали. Последнее время жили мы недалеко от Актюбинска. Родители и сейчас там.
Разговор поддержал худенький паренек, лежащий наверху:
- А я Эрих. Мы раньше жили в Донбассе, недалеко от Луганска. Моего отца забрали перед войной, Мне тогда лет тринадцать было. Хоть он и в их партии был, это не помогло. Сказали, что отец у него кулак... Мать помучилась одна, с тремя детьми, а потом подалась к родственникам в Казахстан...
      В пути мы были почти месяц. Иногда, наш состав стоял целыми сутками, на каком-нибудь полустанке.  У страны были более срочные грузы. С востока двигались эшелоны с людьми и военной техникой. Ненасытная война требовала все новых жертв и ресурсов. После Троицка степь незаметно сменилась лесами. Чем дальше на север, тем лесные массивы становились обширнее, а местность более изрезанной. Все чаще можно было увидеть трубы каких-то предприятий и силуэты огромных промышленных зданий.
      В один из солнечных дней, наш состав прибыл на станцию большого города. Пути были забиты другими составами. Рядом с нашим, стоял эшелон, состоящий из железнодорожных платформ, на которых стояли зачехленные танки и еще какая-то техника. На каждой платформе сидели или стояли по два красноармейца. На ближней, к нам, платформе край брезентового чехла завернулся, и была видна надпись на броне, белой краской: "Танкоград - фронту". Мы стояли на крайнем пути. Почти рядом с железнодорожной насыпью располагались деревянные дома, окруженные только что распустившимися деревьями с нежно-зелеными листочками. За ними высились громады кирпичных зданий, покрытых копотью. Поодаль, у водонапорной башни, шумели заросли белой сирени. Свистки паровозов, шипение пара, резкие удары сцепляемых вагонов и еще какие-то звуки - все это сливалось в непрерывный гул, висящий над станцией.
      Мы уже привыкли к частым остановкам и долгим стояниям в тупиках и, поэтому, раздавшаяся  команда, прозвучала для нас неожиданно:
- Выходим на улицу! Строимся в колонну по четыре!- неслось вдоль вагонов.
      Неразбериха у состава длилась долго. Наконец люди были построены. Колонна, конвоируемая солдатами, двинулась со станции. Мы долго шли по окраине, среди фабричных корпусов, дорожных эстакад и складов. Вдруг, за грязно-коричневым зданием, с узкими и высокими окнами, открылось необычное зрелище. В неглубокой, но обширной низине, расчищенной от леса, копошились тысячи людей. То в одном, то в другом месте, загорались ярко-голубые ослепительные вспышки, разбрызгивая снопы искр. Неподалеку, справа, виднелась высокая, но еще недостроенная кирпичная труба, а рядом, леса строящегося здания, огромных размеров. Туда-сюда сновали полуторки, тарахтели гусеничные трактора. Мы прошли еще немного и нас остановили на ровной площадке. Где-то вдалеке послышался лай собак. Через некоторое время мы увидели, что к нам подходит отряд солдат. Некоторые из них, на поводках, удерживали рвущихся собак, лай которых оглашал окрестности. Начальник нашего конвоя передал нас командиру подошедшего отряда. Вскоре раздалась команда:
- Разбиться на партии по сто двадцать человек! Сесть на землю, по партиям!
С теми, кто мешкал, не церемонились. Со всех сторон неслось:
- Быстрее, фашисты проклятые! Не вставать, предатели!
Кое-кого покололи штыками, а некоторых покусали собаки. На холодной земле мы просидели часа три. Все были ошарашены, унижены и ничего не понимали. С первых минут пребывания здесь, в нас хотели убить все человеческое, сломить волю к сопротивлению.
     Потом была баня. Нас словно скот загоняли туда, подгоняя прикладами. На мне, штыком, порезали фуфайку. В моечной было полно людей. Я кое-как нашел таз, набрал воды и стал смывать с себя, накопившуюся за месяц грязь. Рядом, на лавке, сидел голый мужчина в годах и неподвижно смотрел в пол, опустив голову. Я обратился к нему:
- Отец, почему вы не моетесь? Скоро нас выгонять будут.
Он приподнял голову и ответил:
- А зачем? Чтобы чистым сойти в могилу?
Я почти шепотом, со страхом в душе, заговорил:
- Что вы такое говорите? Почему в могилу? Зачем в могилу? Я слышал, что мы поработаем, три месяца, и нас отпустят домой...
Он перебил меня:
- Ты думаешь, сынок, нас на курорт привезли? Заметил, как с нами обращаются?- он замолчал, а через время продолжал,- Когда мы шли, мимо проезжала машина, с открытым задним бортом, и я видел нескольких несчастных, лежащих в кузове...
Он не договорил. Дверь из предбанника распахнулась и пожилой солдат заорал:
- Кончай мыться! Выходи стричься!
Люди, не домывшись, спешно стали выбегать из моечной. Только мужчина, с которым я говорил, не трогался с места. Я схватил его под локоть, чтобы помочь подняться, но он не хотел и отталкивал меня рукой. К нам подбежало несколько солдат. Ударом приклада меня отшвырнули в сторону, и я попятился к двери. Несколько ударов обрушилось на пожилого мужчину, но он не вставал, а только сжался в комок. Еще несколько ударов: в грудь, по спине, по голове и, окровавленное тело, сползло на решетчатый деревянный пол. Я в ужасе выскочил в дверь...
   __________________________
* Курт распространён у тюркских народов. Его делают из творога, полученного из конского молока. Творог растирают с солью и красным перцем до однородной массы, а затем скатывают в небольшие шарики, которые накрывают тканью и вялят на солнце 3-4 дня. По вкусу курт очень похож на сухой сыр.

« Последнее редактирование: 27 Декабрь 2009, 10:26:55 от V.N.S. » Записан

Есть предел впечатлениям и усилиям.
                                          А. Грин.
V.N.S.
Новичок
*

Репутация: +13/-0
Offline Offline

Сообщений: 37



Просмотр профиля
« Ответ #1 : 29 Декабрь 2009, 09:07:36 »


      Наша партия сидела в коридоре бани. Все уже были пострижены налысо, но еще голые. Наша одежда жарилась в специальном шкафу, чтобы не было насекомых. Рядом со мной сидели Яша, Федя и Эрих. Мы не разговаривали. Все были слишком подавлены. Потом мы еще долго сидели на земле, пока не помылись все вновь прибывшие люди. Затем нам вручили рабочий инструмент: лопаты, кирки, ломы и в колонне, по четыре, повели куда-то. Обогнув стройку, мы углубились в лес, но шли недолго. Вскоре просека вывела нас к обширной площадке. Она была обнесена колючей проволокой, в два ряда. По углам ограды стояли деревянные вышки, а на них охрана. Между рядами колючей проволоки, тоже ходили охранники. Некоторые солдаты были с собаками. У ворот, над которыми было написано: " 16 стройотряд ", нам было приказано остановиться. Здесь нас держали несколько часов: пересчитывали по партиям, сверяли списки, а затем, открывалась одна половина больших ворот и толпа новых узников, поглощалась лагерем. Внутри лагеря, на обширном плацу, окруженном бараками, нас снова построили. Вокруг стояли солдаты, а перед фронтом, группа офицеров. Из нее вышел толстый человек низкого роста и надрывно закричал:
- Граждане! Я начальник лагеря. Фамилия моя Горюнов. С этого дня вы находитесь в трудовой армии. Идет тяжелая война с фашистами, и вы будете находиться на особом, на военном положении. Что от вас требуется? Первое- дисциплина! Второе - добросовестный труд! За всякого рода нарушения, будет наказание по законам военного времени. Никому не будет пощады, особенно предателям, пособникам фашистов. Пока вы будете жить на улице. Скоро будет закончено строительство тридцать первого и тридцать второго бараков...
Дальше я не слушал. В голове, как- будто молоты стучали: «Предатели..., предатели..., предатели...» - и вихрем проносились ужасные картины минувшего дня.
     Около одиннадцати часов вечера, с работы стали возвращаться люди. Партия за партией заходили они на территорию лагеря, в сопровождении конвоя. Эти было страшное зрелище. Люди были измучены, шли еле-еле. Одежда клочьями свисала с истощавших тел. Некоторым помогали идти соседи по строю. Возраст их было трудно сразу определить, но при внимательном рассмотрении было видно, что среди них были люди разных возрастов, от совсем молодых, до пожилых. Лагерь наполнился гулом тысяч людей. Мы сидели под стеной барака и со страхом наблюдали за происходящим. Я, в это время, думал:
- Неужели и мы будем такими же? Разве это люди? Как в них еще жизнь держится?... Да, через месяц мы будем так же страшны...
Мои раздумья прервал пожилой человек, который устало, опустился у стены барака, неподалеку от нас. Он закашлялся и, не к кому не обращаясь, сказал:
- Еще один день прошел... Я еще живой... Не думал, что целых шесть месяцев выдержу... Ну, ничего, недолго осталось...
Он еще что-то хотел сказать, но опять закашлялся, а потом, закрыв глаза, сидел хрипло дыша. Я, слушая его речь, обратил внимание на  сильный акцент, выдававший в нем не славянина. Я пересел поближе к нему и спросил:
- Вы откуда отец?
Он открыл глаза, повернув голову, оглядел меня и ребят, сидящих неподалеку, и почти прошептал:
- Новенькие, наверное? Еще не отощали... Мало все Ему, усатому...
Он замолчал, потому что кашель душил его. Отдышавшись, он продолжал:
- Какой я тебе отец? Недавно тридцать семь минуло... Финн я. Слышал о такой стране? Красивая страна... Много леса и везде озера, озера... Разные тут люди. Итальянцы есть и румыны. Всего пятнадцать тысяч здесь... мучаются.
Он замолчал и продолжал сидеть, прикрыв глаза. Только его хриплое дыхание говорило о том, что он еще жив.
     Когда стемнело, на вышках зажглись прожектора. Их голубые лучи шарили по зданиям, земле и окружающим лагерь деревьям. Было холодно. От земли тянуло
сыростью, а из леса выполз туман. Я долго не мог уснуть от холода и мыслей, будораживших мое сознание. Незаметно я уснул, но кошмары минувшего дня и во сне не давали покоя.
Глава вторая
Между жизнью и смертью
     Меня разбудили звонкие удары трубы о кусок рельса. Я открыл глаза и в предрассветных сумерках увидел суету людей, спешивших занять свое место на плацу. В разных концах лагеря, на разные голоса, звучала одна и та же команда:
- На работу строится!... На работу строится!...
Мы схватили инструмент и поспешили к месту построения. Кое-как, среди десятков партий, мы нашли нашу. После быстрой переклички нас повели на работу.
     Работа оказалась недалеко от лагеря. Это была каменоломня на краю горы покрытой лесом. Перед началом смены, нам представили нашего бригадира, крымского немца, Адама Яковлевича и установили норму выработки. После этого мы приступили к работе. Это был адский труд. Каждому установлена норма - три вагонетки камня, за смену.  Этот камень нужно было выломать из монолитной скалы, измельчить, погрузить в вагонетку, вытолкать ее наверх, разгрузить и аккуратно сложить, чтобы учетчик мог сделать замер. В нашей партии были, в основном, молодые ребята. Мы добросовестно принялись за дело, но к полудню все выдохлись. Ныли плечи и руки, а на ладонях вздулись огромные волдыри. Я присел передохнуть, но раздался окрик охранника:
- Работать! Не останавливаться!
Я снова схватился за кирку. Пот заливал глаза, сознание мутилось, и силы были на исходе. Наконец прозвучала команда:
- Перерыв на полчаса!
Мы думали, что сейчас нас накормят, но не дождались обеда. Все короткое  время отдыха, мы обессилено пролежали в тени каменных глыб.
     Не помню, как я доработал до вечера. Измученные, мы брели в лагерь, под лай свирепых собак и окрики охранников:
- Шевелись! Не разговаривать!
Кое-как дошли мы до лагеря и пошли в то место, где провели предыдущую ночь. Здесь уже расположилась группа людей из другой партии. Они сидели молча. Эрих обратился к ним:
- Вы давно здесь? Где вы работаете?
Пожилой человек, как бы нехотя, ответил:
- Уже третий месяц. На лесоповале мы...,- он не договорил, и устало прикрыл глаза.
Яша, Эрих, Федя, я и еще несколько человек, сели в полукруг и стали доставать, что у кого осталось из продуктов. На деле оказалось, что почти ничего нет. Мы разделили остатки сала и сахар. У меня еще было пшено, но его негде было приготовить. Когда я засовывал его обратно в вещевой мешок, то человек, который разговаривал с нами, тихо сказал:
- Дай его мне...
Я подал ему мешочек, а он, почти вырвав его из рук, стал лихорадочно развязывать его узловатыми пальцами. Потом, так же лихорадочно, он стал пригоршнями запихивать пшено в рот, отвернувшись от всех. Я посмотрел вокруг и увидел жадные взгляды других людей. Рука, с кусочком сала, сама потянулась в сторону неподалеку сидящего человека. Я отдал его. Мои друзья сделали то же самое.
     Оставшись без ужина, я свернулся калачиком на земле, подложив под голову вещевой мешок и стал слушать затихающие звуки лагеря, приготовившегося к тревожному сну. Вдруг, какая-то тень накрыла меня. Я вздрогнул и повернул голову. Рядом со мной стоял Адам Яковлевич. Он, обращаясь ко всем, сказал:
- Плохо вы сегодня работали... Не постарались.
Федя, с запальчивостью, ответил:
- Мы старались! Мы работали изо всех сил!
Бригадир продолжал:
- Видно сил у вас оказалось маловато, что норму никто не сделал. Завтра вы не получите свой хлеб...
Он резко повернулся и пошел, а мы с недоумением  смотрели ему вслед.
Молчание нарушил парень, которому я отдал сало:
- Вы не налегайте на работу с утра, а то выбьетесь из сил. Работайте равномерно. Тогда норму выполните и свои 650 граммов хлеба получите... Без хлеба никак нельзя здесь...
Он подумал, а потом сказал:
- Не повезло вам. Плохой бригадир вам достался... Плохой он человек. Злой человек. Он на рубке леса уже работал. Не в нашей партии. Выслуживался перед этими... Обирал людей. На него рабочие ель свалили, но бог спас его. Почему бог помогает плохим людям? Он замолчал. Мы тоже молчали.
     Однообразные, тяжелые дни, тянулись нескончаемой чередой: подъем, баланда, каторжный труд, пот, боль в мышцах и суставах, баланда, тревожный сон, подъем...
     В один из жарких, таких похожих друг на друга июльских дней,  я монотонно долблю тело скалы киркой. Пыль набивается в глаза, нос, уши, оседает в легких. Пот, размывая пыль, грязными ручьями течет по лицу. Эта работа, доведенная до автоматизма, казалось, срослась с твоим телом. Она медленно, но неуклонно, высасывает силы. Смена тянется бесконечно. Сознание размыто. За два месяца, мускулы и жилы, отработали каждое движение и сами " знают" что делать. Удар, брызги каменной крошки, натужный подъем кирки, еще удар... Я не сразу обратил внимание на характерный треск. Скала дала трещину. Теперь, меняя кирку на лом, можно немного передохнуть и попить воды. Я медленно побрел к бодяге с водой, не смотря по сторонам, но каждым мускулом чувствуя, как вокруг сотни людей, в неимоверных муках, крушат земную твердь. Вдруг, откуда - то сверху, раздался страшный грохот. Я инстинктивно прижался к камню, обдавшему меня жаром. Миг спустя, огромный кусок скалы пронесся надо мною и скрылся за уступом каменоломни. Он прыгал с уступа на уступ, пока не упал на дно карьера. Раздались истошные крики. Я подошел к краю и увидел страшную картину: несколько работников и один охранник были раздавлены обломком. Их изувеченные тела лежали в неестественных позах. Среди них было тело моего земляка и друга, Феди Келлера. Отовсюду, к месту катастрофы, бежала охрана, но что было дальше, я не видел, так как стоящий неподалеку конвоир заорал, наставив на меня дуло винтовки:
- Не стоять! Работать, немчура проклятая!
* * *
     В нечеловеческом труде, когда в полузабытьи, слились день и ночь, прошли три месяца. К концу этого срока мы засобирались домой. Мы ожидали, что вот-вот нам объявят, что мы можем возвращаться к семьям. Проходили дни, а затем недели, но никто ничего не говорил нам. Тогда мы сказали Адаму Яковлевичу, что срок, который нам назначили, истек. Он буркнул, что передаст начальству. Через два дня, во время утренней переклички, к нашему строю пришел начальник лагеря и с издевкой закричал:
- Так вы домой собрались? Идет страшная война, а вы домой? Куда вам фашисты домой? Сгниете все здесь! Я вам покажу, предатели!...
Он еще что-то кричал, но это было уже неважно. Стало ясно, что домой нас не отпустят и, наверняка, мы сгинем в чужом краю. Страх сковал наши души. Но еще страшнее было клеймо, которое на нас навесили. Оно не оставляло никакой надежды на будущее.
     После недели отдыха, в конце сентября, нашу партию и еще одну, поселили в барак номер тридцать два. Это было приземистое и длинное сооружение из плохо подогнанных бревен. Всего несколько окон было прорезано в нем. Внутри, вдоль длинных стен, были сооружены деревянные, двухэтажные нары. Пол был земляной. Но мы были рады и такому неуютному жилью. Ночи уже были холодными, часто шел дождь. Несколько человек из нашей партии, заболели. Их забрали в лазарет и к нам они больше не вернулись. Что с ними стало? Выздоровели ли они? Об этом мы ничего не знали.
     Пришла зима. Мы по-прежнему работали на добыче камня. Стало еще труднее. На смену жаре, пришел другой враг- холод. Нам не давали никакой одежды. Только раз, за все время, выдали какие-то ветхие бушлаты, да какие-то ботинки, которые не спасали от жестоких уральских морозов. Появилось много обмороженных. Особенно мерзли ноги и руки, которые мы обматывали обрывками тряпок. К этому времени мы совсем ослабели. Скудный рацион и работа, за гранью возможного, медленно убивали наши, некогда здоровые молодые тела. Ряды нашей партии, как и других, таяли. Умерли или погибли многие из тех, с кем я приехал сюда, в кажущемся таком светлом и теперь таком далеком мае.


Записан

Есть предел впечатлениям и усилиям.
                                          А. Грин.
V.N.S.
Новичок
*

Репутация: +13/-0
Offline Offline

Сообщений: 37



Просмотр профиля
« Ответ #2 : 31 Декабрь 2009, 09:26:13 »

Дорогие мои читатели! Поздравляю вас с наступающим Новым годом!
Желаю вам всего всего.., и удачи! Пусть сбудутся в 10 году все ваши мечты и планы!
Ниже вам мой подарок - "внеочередная" глава книги.
Записан

Есть предел впечатлениям и усилиям.
                                          А. Грин.
V.N.S.
Новичок
*

Репутация: +13/-0
Offline Offline

Сообщений: 37



Просмотр профиля
« Ответ #3 : 31 Декабрь 2009, 09:31:02 »

(продолжение второй главы)      
        Поздний февральский вечер. Нас недавно пригнали с работы и мы, после вечерней баланды, лежим на нарах, распрямив свои усталые плечи. Очень холодно. Окошко, которое недалеко от места, где я лежу, покрыто толстым слоем инея. На мне безрукавка, которую когда-то положила в вещмешок мама и потрепанный бушлат. Подо мной голые доски, а накрыт я куском мешковины, который достался мне от недавно умершего соседа по нарам. Рядом лежит Эрих. Его исхудавшее лицо, словно светится в сумраке. С другой стороны, от меня лежит дядя Макс. Он ворочается с бока на бок, стараясь согреться, и все время  кашляет. В бараке почти темно. Только в дальнем конце, на выходе, горит не большая керосинка. Ее тусклые лучи освещают охранника, склонившегося над столом. По узкому и длинному проходу, между нарами, бегает серая овчарка.
Эрих шепотом обращается ко мне:
- Слышал Ойген, что в лагере говорят?
- А что говорят?- спрашиваю я, хотя знаю последние новости, которые шепотом передают по лагерю заключенные. В лагере говорили о победе под Сталинградом. Просто мне хотелось, еще раз, поговорить об этой радостной вести, которая давала призрачную надежду на наше спасение.
Эрих с неподдельным удивлением отвечает мне:
- Ты не знаешь что Гитлеру намылили шею под Сталинградом? Что самого ихнего фельдмаршала* в плен взяли и солдат тысячи?
Он сообщает это слишком громко. Охранник поворачивает голову, всматривается в темноту и вяло говорит:
-Чего шумите? Порядка не знаете?
Мы затаиваемся, а через некоторое время продолжаем разговор.
- Знаю я об этом. Как не знать?- говорю я, и воспоминания на мгновение
овладевают мною. Потом я продолжаю:
       -------------------------------------------------------------------------
* Фридрих Паулюс, немецкий генерал-фельдмаршал, командующий 6-й армией, капитулировавшей под Сталинградом.

- Это недалеко от наших мест. Выше от нас, по Волге, Саратов, а ниже, по течению, Камышин. После Камышина Царицын, Сталинград, по - сегодняшнему. Когда мне было лет десять, все о нем только и говорили. Там тракторный завод строился. Многие парни уехали тогда из села на стройку, лучшей жизни поискать...
Эрих, с надеждой в голосе шепчет:
- Может, после этого, война скоро закончится? Может нас отпустят вскорости?
Не знаю, что ему ответить. Я тоже надеюсь на это, но верю в хорошее
очень мало. Я говорю ему:
- Ладно, Эрих, давай спать. Завтра на каторгу опять. Может, и не вернемся, завтра...
Мы прижимаемся к друг другу спинами и, немного согревшись, засыпаем тревожным сном...
- Подъем!- доносится сквозь сон ненавистная команда.- Принимать пищу и строится!
Мы, как хорошо выдрессированные животные, вскакиваем настолько быстро, насколько позволяют наши силы. По проходу ходит солдат-украинец и кричит:
- Швыдче! Швыдче!
Я уже стою на полу, держа чашку и ложку, делаю шаг, чтобы идти к пище
и останавливаюсь. Мое внимание привлекает, лежащий неподвижно, дядя Макс. Я снова залажу на нары, хотя это отнимает много сил, толкаю его и говорю:
- Дядя Макс, уже подъем! Вставайте, а то охрана бить будет!
Он не отвечает. Я беру его за плечо, чтобы повернуть к себе, но не делаю этого. Я уже понял - он мертв. Я не пугаюсь, не кричу ничего и сам удивляюсь этому. Потом я сползаю с нар и сообщаю о случившемся дежурному.
     До построения еще есть несколько минут, и мы стоим на улице, у ворот барака, где сложены трупы, умерших за ночь, людей. « Сегодня четыре человека,- машинально веду про себя страшный счет.- У тридцать первого барака три покойника, а вчера было два,- считаю в уме». Потом я смотрю на тело дяди Макса, лицо которого выражает спокойствие и только теперь, сердце пронзает острая боль, а в голове проносятся мысли: « Вот потерян еще один, почти родной человек, мой земляк из соседней деревни. Еще одна ниточка, связывающая с
прошлым, оборвалась... А каково родным? Он говорил, что у него трое детишек... Они домой ждут. И жена ждет. Никакой бумажки не дадут им, никакой справки... Все, нет его! Не было человека! Пропал без вести...». Мои печальные мысли прервал звук скрипящего снега. Это подъехали сани похоронной команды. На них уже сложены, штабелем, больше десяти одеревеневших тел. Когда на сани забрасывали тела из нашего барака, они еще не успели замерзнуть, и издавали характерный звук: " Ух, Ух...".  Что будет дальше, я знал. Мы наблюдали один и тот же процесс каждый день. Сейчас соберут тела у остальных бараков. Затем, пока мы будем стоять на плацу, страшный обоз, из пяти- шести саней, выползет за территорию лагеря, к траншее, выкопанной заключенными летом. Сани перевернут и трупы, глухо стуча, упадут в яму. Будут заполнять это место день за днем, пока не навалят доверху. Потом бульдозер заровняет общую могилу, а похоронная команда будет наполнять соседний участок траншеи...
* * *
     Прошел год, как мы покинули отчий дом, и попали в этот ад. Пришла весна. День ото дня становится теплее. Это нас обнадеживает. За зиму мы совсем ослабели. Еще немного и тяжелая работа, скудная пища и холод, доконают ещё остающихся в живых. Теперь холода не будет. От мысли о холоде мурашки покрывают тело. За год, система превратила нас почти в мертвецов. В бараке копошатся не люди, а призрачные, почти прозрачные тела, покрытые лохмотьями одежды. Их лица лишены мысли и не выражают почти никаких эмоций. Мы ослабели настолько, что лагерное начальство, сначала снизило норму выработки, а затем было вынуждено дать нам неделю отдыха. Эта неделя глубоко врезалась в мою память. Раньше, когда мы работали, не знали что происходит в лагере днем. Мы только знали, что оставшиеся в бараке больные куда-то исчезали. Мы предполагали, что их забирали в лазарет, а оттуда они распределяются в другие бригады и партии. Это были наивные рассуждения. Любой здравый довод мог легко разрушить наши предположения.
     В то утро, мы как обычно, встали рано, по команде " подъем", которая звучала по всему лагерю. Но сегодня нам не нужно было, лихорадочно быстро есть, и торопиться на плац. Получив утренние 250 граммов хлеба и ковш похлебки, мы пошли на солнечную сторону барака и сели на утоптанную, тысячами ног, землю. Природа уже проснулась от долгой зимы. Неподалеку, за рядами колючки, стояла зеленая стена леса, на фоне которого белели черточки березовых стволов. Из-за него вставало солнце. Когда оно поднялось над лесом, то его лучи обдали наши истощавшие и обессиленные тела, живительным теплом. Сидевший рядом Рудольф сказал, ни к кому не обращаясь:
- Опять эта баланда... Хоть бы одна картошиночка, хоть бы пятнышко жира. Одна крапива...
Яша безразлично сказал ему:
- Может тебе еще и мяса дать? Смотри, разжиреешь, работать не захочешь...
Я ел, молча и вспоминал дедушкин подвал, представляя его будто наяву. Вот я опускаюсь на четыре ступеньки от уровня земли, открываю тяжелые двери и ступаю в темное чрево подземелья. Сойдя с последней ступени, протягиваю правую руку и нащупываю коробок спичек, который всегда здесь лежит. Я, чиркаю спичкой и  зажигаю керосиновую лампу. Ее свет тускло освещает помещение, дальняя стена которого  остается в темноте. Справа, вдоль стены, тянется стеллаж, весь заставленный посудой с соленьями и вареньем из яблок и разных ягод. Слева стоят деревянные бочки с квашеной капустой, солеными помидорами, огурцами и маленькими арбузами. На прочной балке, под потолком, висят куски копченой свинины...
Голос Эриха  возвратил меня из области грез на грешную землю:
- Как надоел этот горький настой хвои, который словно вталкиваешь в себя, каждый день...
Сидящий неподалеку старик Отто, с болезненным лицом, неизвестно как выживший в эту зиму, со злостью говорит:
- Как же, власти лагеря пекутся о нашем здоровье, чтобы было кого запрягать в плуг, как быков. Этот толстяк начальник...,- он не договорил, потому, что к нам приближался Адам Яковлевич. Подойдя, он громко прикрикнул на нас:
- Чего расселись? Поворачивайтесь! Думаете, раз освободили на неделю, то и сидеть можно? Сегодня часть людей пойдет на уборку территории, а остальные будут околевших убирать.
Он ушел быстрым шагом, а старик Отто, глядя ему вслед, пробормотал:
- Смотрите, как разговаривает с нами этот немец из Крыма, как господин... Голос, какой у него стал командный. Не отощал, как мы...
Яша зло поддержал:
- Да, живется ему неплохо. Хлеба ест, наверное, от пуза. Люди говорят, что охрана выпускает его, иногда, в город... Будто бы он там себе какую-то Еву завел. Совсем как в Библии... И не грешно ему так жить, других за людей не считать?
     После утренней еды, двенадцать человек, в том числе и я, были определены собирать и грузить умерших, по близлежащим баракам. Мы ходили из барака в барак в сопровождении офицера и солдат, в новой форме, с погонами. Следом ехала подвода. В очередном бараке мы нашли двоих умерших и четверых больных. Умерших погрузили на подводу. Офицер долго не мог решить, что делать с больными. Потом, обращаясь к Адаму Яковлевичу, сказал:
- Этих двоих, что ходячие, сопроводить в лазарет, а этих,- он кивнул на двоих людей, лежащих неподвижно,- перенесите в свой барак. К вечеру все равно околеют. Туда же снесите еще, если будут.
Потом он обратился к солдату, который вел записи:
- Якушкин запиши, что из двадцать восьмого барака двое больных отправлены в лазарет, а двое похоронены.
После этих слов он пошел к выходу, а у нас волосы встали дыбом, страх
сковал нас. Каждый думал одно и то же:
- Как так, еще живые люди, а уже записаны в умершие!?
Бригадир прикрикнул:
- Что стоите? Выполняйте приказание гражданина офицера!
Мы положили одного парня, без сознания, на носилки и понесли. Вдруг он очнулся, приподнял голову и смотрит по сторонам, не может понять, что с ним происходит. Потом он впился испуганными глазами в несущего носилки сзади и все спрашивал, преодолевая хрип в груди:
- Куда это меня? В лазарет, да? Куда это меня?
     Через неделю нас снова направили на работу. Мы стали работать на строительной площадке, которую я видел год назад, когда мы прибыли и нас вели в лагерь. Здесь многое изменилось. Высокая кирпичная труба была достроена. Здание возле нее, тоже было завершено. Появились три новых, еще недостроенных сооружения. Здесь мы и работали: пилили бревна, сбивали опалубку, убирали мусор. Эта работа была намного легче, чем в каменоломне. Я думал, что наконец-то счастье улыбнулось нам и на этой работе мы дотянем до того дня, когда нас освободят. Но надежды не оправдались. Через месяц, из нашей партии отобрали пятьдесят парней, что покрепче и сформировали бригаду. В нее я тоже попал. Нас отправили на рубку леса.
    

Записан

Есть предел впечатлениям и усилиям.
                                          А. Грин.
julia2
Постоялец
***

Репутация: +8/-3
Offline Offline

Сообщений: 144


Просмотр профиля
« Ответ #4 : 31 Декабрь 2009, 10:13:42 »

СПАСИБО!!! С НОВЫМ ГОДОМ!!! ВСЕХ БЛАГ!!! ТВОРЧЕСКИХ УДАЧ!!! ЗДОРОВЬЯ!!!

С наилучшими пожеланиями!
Записан
V.N.S.
Новичок
*

Репутация: +13/-0
Offline Offline

Сообщений: 37



Просмотр профиля
« Ответ #5 : 01 Январь 2010, 10:45:26 »

(окончание второй главы)

       Красив уральский лес летом. Бескрайнее море зелени, гигантскими волнами, то взбирается на невысокие горы, то схлынет в долины. Его прохлада облегчает наш нелегкий труд. Только тучи мошкары не дают покоя. Она набивается в нос и рот, попадает в глаза, немилосердно кусает. Бригада разбита на пары. Десять пар валят лес, а остальные очищают его от сучьев, пилят многометровые бревна на части и грузят на прицепы тракторов. Я и еще один парень, на два года старше меня, орудуем топорами или работаем двуручной пилой. Дневная норма - двадцать четыре дерева на пару. Здесь надзор не такой, как в каменоломне. Конвоиры, по одному или группами, сидят поодаль в тени деревьев. Некоторые плещутся, в протекающей рядом, речушке. Командир над охранниками, пожилой старшина, по имени Охрим. Это незлобивый человек, относящийся к нам почти с отческой теплотой. Однако, где это необходимо, он может быть строгим. Кажущаяся свобода не расхолаживает нас. Норму необходимо выполнять, иначе, останешься без хлеба или, не дай бог, возвратят обратно, на камень.
- Поберегись!..- кричат то там, то здесь, а неугомонное эхо многократно вторит " Оберегись!.., берегись!., регись!.."
Слышится треск ломаемых ветвей, сучьев и громады вековых елей, с гулким звуком, падают на землю: "ух...!" Отовсюду слышен стук топоров и голоса работающих. После полудня, как обычно,  Охрим, отдает команду обедать. Этот обед готовит кто-то из наших. Бригада сама решает кто. Обычно, готовить обед, мы отправляем больного или очень обессилевшего. Он варит похлебку из лесной зелени или, что редко, из какой небудь дичи и при этом отдыхает, восстанавливает силы. По команде старшины мы собираемся у костра, где мошкары поменьше. Ложки стучат о жестяные миски. Мы с жадностью поглощаем горячую похлебку. Здесь, в лесу, мы не так голодны, как в каменоломне. Иногда, Охрим, позволяет нам "попастись" в малиннике или отпускает двоих ребят на сбор грибов. Пока мы едим, старшина садится рядом на пень, снимает пилотку, отирает ею пот со лба и говорит, как будто сам себе:
- Жарко нынче... В такую пору у нас, на Вятке, леса горят...,- а потом, обращаясь к нам, добавляет,- Вы перед уходом в лагерь, костерок хорошо притушите, а то, не ровен час, пожар случится. Зверью и птице горе, какое, да и людям тоже. Он достает кисет и делает самокрутку. Закуривает, жадно втягивая дым, а потом продолжает:
 - Я вот чего не могу сообразить. Как вы, родившиеся в этой стране, могли предателями стать? Нормальные вроде люди и... фашисты, предатели. Или я чего не понимаю?... Нет, не фашисты вы. Фашисты, те с Гитлером, а вы..., вы по ошибке....Ничего сынки, я думаю недолго вам мучиться. Слыхали, что под Курском Гитлеру устроили? Да где вам слыхать-то? Утром, по радио, диктор говорил, что сильно побили там ворогов. Наших тоже много полегло... Ну, ничего, на то она и война. Погнали нечисть с родной земли.
Он замолчал, и мы молчали, пораженные такой новостью. Потом мой напарник тихо сказал:
- Мы не фашисты. Мы советские немцы.
Охрим, посмотрел на него и ничего не ответил, а только, встав с пня, скомандовал:                       
- Кончай обед! На работу, живо, марш!
     Когда мы возвратились в лагерь, там меня ждала страшная весть - умер мой земляк и товарищ Яша Шрайнер. В лагере, уже третью неделю, хозяйничала неизвестная болезнь. Среди узников, то и дело, слышалось непонятное слово " эпидемия". Когда сегодня я уходил на работу, то проведал друга, лежащего, по приказанию начальства, в конце барака, среди других больных. Яша, скрючившись, лежал на нарах, обхватив живот руками. Увидев меня, он улыбнулся через силу, а потом, улыбку сменила страшная гримаса, в которой смешались: боль, страдание и страх. Сделав огромное усилие, он прошептал:
- Феди уже почти год, как нет... Скоро меня тоже не будет... Останешься один из нашего посёлка...
Он немного помолчал, собираясь с силами, а потом продолжал:
- Интересно, как там сейчас? Моя сестренка уже, наверное, почти невеста, да и ваша Эльза тоже... Помнят они о нас, как ты думаешь?
Преодолевая дрожь в голосе, я сбивчиво ответил:
- Конечно, помнят! Каждый день помнят! А ты поправишься и мы, вместе, вернемся домой!
Яша молчал, как будто в забытьи и я тихо отошел от него, вытирая, на ходу, слезы. Потом мы ушли на работу, и я его больше не увидел.
     Болезнь свирепствовала почти до самой осени. Голод, антисанитария, барачная скученность тысяч людей, адский труд, обессиливший нас - все это способствовало тому, что болезнь многократно увеличила число своих жертв. Лазарет был переполнен, и люди оставались без помощи в своих бараках, заражая соседей. Похоронная команда не успевала убирать умерших и они, иногда по нескольку дней, лежали среди живых, распространяя болезнь и зловоние. Не знаю, как эта участь минула меня, но я остался жив.
     Всю зиму и следующее лето, наша бригада опять работала на добыче камня. Это был самый тяжелый и страшный период моего пребывания в трудармии. За предыдущий срок, наши тела были настолько выработаны, а наше здоровье настолько подорвано, что не оставалось ни малейшей надежды остаться в живых. Особенно невыносимо трудно, было зимой. Каждое утро, мы еле тащились к месту работы. Было очень холодно. Вокруг стояли неприветливые заснеженные деревья. Сознание двоилось. Грезы мешались с действительностью. Тело машинально двигалось, инстинктивно подчиняясь командам, а мысли были далеко... Я думал о матери... Мне представлялось ее лицо, с печатью трудно прожитых лет. Я чувствовал ее шершавые и теплые ладони, гладящие меня по спине. Я слышал ее голос: " Ойген, сыночек мой..." Только через много лет я узнал, что тогда, ее уже не было в живых.
* * *
     Нас опять гонят в этот ад. Уже лето. Я все еще жив. Природа преобразилась. Куда ни посмотришь, везде невысокие горы, поросшие густым лесом. Солнце поднимается выше и становится жарко, хотя еще раннее утро. От мысли, какое пекло ожидает нас среди камней, я вздрагиваю. Мы бредем, едва передвигая ноги. В затуманенное сознание, будто из другого мира, глухим эхом, прорываются окрики конвоиров и лай собак. Страшно хочется есть. От пустой похлебки и стакана хвойного настоя в животе, временами, нарастает и затихает боль. Время от времени, желудок терзают жестокие спазмы. Я стараюсь думать о другом, но мысль о еде настойчиво пытает мой мозг, голод не дает мне покоя. От недоедания и адской работы, я очень ослаб. Временами, на мгновение, я теряю сознание и контроль над собой. В один из таких моментов, ноги выносят меня из колонны к обочине, где растет какая-то трава. Я падаю на колени, судорожно, обеими руками, рву траву и лихорадочно запихиваю в рот. Подбегают несколько охранников и бьют меня прикладами, но я рву и рву траву, пока не теряю сознание.
     Когда ощущение реальности вернулось ко мне, то первое, что я увидел - пыльные сапоги охранника. Я лежал на дне карьера, среди обломков камня. Солнце стояло в зените и немилосердно пекло. Над головой жужжали назойливые мухи. Голову и все тело изматывала тупая боль. Я, с неимоверным усилием, поднес руку к голове и, дотронувшись до нее, ощутил ссохшиеся от крови волосы. По-видимому, я застонал, потому, что захрустел щебень, и сапоги повернулись носками ко мне.
- А, очнулся бедолага,- сказали сапоги, с участием в голосе,- Тебе что, жить надоело? Тут суровые законы. Никто чикаться не будет.
Я лежал на боку и не видел, говорящего, выше коленей. Но он, наверное, видел мое лицо, потому что, когда я провел языком по пересохшим губам, он крикнул:
- Назимов! Принеси бедолаге воды, а то не доживет до вечера. Да прикрой чем ни будь. Солнце-то вон как печет...
После этого я снова потерял сознание.
     Это происшествие, лишило меня остатков сил. Утром, когда я приподнялся на нарах, чтобы сползти с них на построение, то в голове помутилось, и я свалился в проход. Меня поместили в медчасть. Там я пробыл почти месяц.
* * *
     Пребывание в медчасти, наверное, дало мне возможность остаться в живых. Этот месяц, остался единственным светлым пятном в моей памяти, на фоне беспросветного мрака и отчаяния остального времени, проведенного в лагере.
     Я просыпаюсь от звонких голосов медсестер, пришедших на дежурство и приступивших к своим обычным обязанностям. Здесь я уже вторую неделю, но никак не могу привыкнуть к чистой постели, к тому, что не раздастся команда " подъем" и не нужно второпях бежать на плац, а потом изнемогать от тяжкой работы под дулами винтовок.
     Сегодня в нашем отделении дежурит пожилая  сестра милосердия, которую все зовут баба Груня. Это худенькая пожилая женщина с печальным лицом. Я уже знал, что два ее сына и муж, погибли на фронте, а дома она ухаживает за старшим сыном - инвалидом, у которого нет обеих рук. Эта добрая, чуткая женщина, чем то, напоминает мне маму, но я не могу понять чем: то ли печальными глазами или теплыми шершавыми ладонями.
     На второй день моего пребывания здесь, когда было ее дежурство, она, войдя в помещение, где я лежал, сразу прошла к моей койке, печально мне улыбнулась и спросила:
- Как чувствуешь себя сынок?
От ее голоса и взгляда, у меня, ком подкатил к горлу. Я чуть не заплакал. Она погладила меня по руке, поправила одеяло и тихо отошла к другой кровати.
     Три здания медчасти расположены в углу лагеря, вплотную к лесу. От лагеря, ее территория  отгорожена двумя рядами колючки. Сюда ведет только один вход - узкие одностворчатые ворота. Свободного времени много и я с соседями по палате, но чаще один, сижу оперевшись о бревенчатую стену лазарета и смотрю на лес. Его зеленая стихия живет  своей жизнью в двадцати метрах от меня. Вот белка промелькнула рыжим пятном и скрылась. Из затененной глубины, слышится потрескивание сучьев, которое прекращается через минуту. По опушке прошуршало семейство ежей. Стоит мне повернуть голову вправо и совсем другая, страшная жизнь, открывается взору. Там лагерь. Там изнуряющая работа, издевательства, болезни и голод. Ужас охватывает меня при мысли, что скоро я вернусь туда.
     Однажды, когда я, как обычно, сидел за лазаретом, наслаждаясь покоем и теплом, ко мне подошла баба Груня.
- Что сынок, отдыхаешь? Я не помешаю тебе?- спросила она.
- Что вы, что вы,- запинаясь, отвечал я, вскакивая на ноги.
Она стояла и смотрела на меня тёплым взглядом, а потом спросила:
- Давно ты здесь?
- С позапрошлой весны,- ответил я.
- Да, давно ты мучаешься. Мой сын говорит, что на фронте, хоть и убить могут, но таких издевательств и мучений не приходилось испытывать. Он говорит, что неправильно и несправедливо то, что сделали с советскими немцами. Он говорит, что вы, такие же граждане СССР, как все. Еще он говорит, что вы могли бы много пользы принести на фронте, чем погибать здесь, как в морилке,- и она с опаской посмотрела по сторонам. Потом тихим голосом, почти шепотом, продолжала,- Ничего сынок, будет и этому конец. Война уже скоро закончится. Слыхал, что нам помощь пришла? Американцы и англичане, с запада на немцев напали. Вот, вместе одолеем Гитлера и вас домой отправят... Ты, я вижу, окреп немного, да и товарищ военврач, я слышала, говорил, что Миллера, через денек - другой, надо назад отправлять. Ну, ничего сынок, ты крепкий и все выдержишь... Ты вернешься домой, я знаю.
Она погладила меня по плечу и ушла. Я стоял и беззвучно плакал.
Записан

Есть предел впечатлениям и усилиям.
                                          А. Грин.
V.N.S.
Новичок
*

Репутация: +13/-0
Offline Offline

Сообщений: 37



Просмотр профиля
« Ответ #6 : 03 Январь 2010, 09:58:50 »

Глава третья
Родные
     Через четыре месяца после моего призыва, умер отчим, австриец Франц. Он умирал в тяжелых муках. Дышать почти не мог и, то ли в бреду, то ли наяву, бормотал:
- Несправедливым я к тебе был... Мучил я тебя Ойген. Прости меня... сын... Ты скажешь ему, Эмма?...
Его похоронили на краю поселка, неподалеку от старого казахского кладбища. Мама еще больше осунулась и сгорбилась. Тяжелый труд, болезнь и одиночество подтачивали ее и, без того, слабое здоровье. Прожив еще с год, мама решила перебраться в другое место, в поселок Валерьевка, что лежал недалеко от большой станции Тобольской. Там жили родственники, двоюродный брат Феликс с семьей, сын Климентины, сестры моего деда. Там же жила семья моего отца. Власти долго не давали разрешения на переезд, но Захар Петрович помог. До того поселка, путь был неблизкий, но мама решилась идти. Накануне вечером, пришел старый Каирбек. Он, кряхтя, сел на табуретку, подставленную мамой, помолчал, а потом сказал:
-  Остался ты Эмма с дочка. Парень твоя далеко... Придет домой, где твоя искать?
Мама отвечала:
- Ничего, дядя Каирбек, люди подскажут. Вы вот скажите, где мы.
Каирбек продолжал:
- Моя скажет, если живой будет. Старая я совсем.  Мой жена на десять годов мала, чем я и то старый... Ну, ничего, другой люди скажет. Хороший люди много. Плохой мало, хороший больше...
Он молчал, гладя Эльзу по головке, а потом произнес:
- Отвезу я твоя до поселок. Сенокос прошла. Что Каирбек сейчас делать? Захар отпускала. Моя хотел могила аке и ата* побывать и сын, Ермек, недалеко от твоя поселка живет. Давно я внук не видала...
У мамы слезы выступили из глаз. Она схватила руки старика, трясла их и, всхлипывая, повторяла:
- Спасибо, спасибо дядя Каирбек...
Он пытался освободить руки и смущенно бормотал:
- Ты чего дочка? Не нада дочка... Хороший человек помогай радостно. Аллах все смотрит. Ты помогай, тебе помогай... Мой младший сын, на война кто-то помагай, раненый приноси. Он письмо из госпиталь писала... А Ойген, другой добрый человек помогай, тогда все хорошо будет...
     Они ехали долго. Старая лошадь медленно тянула телегу. На второй день, в стороне от дороги, Эльза увидела большое дерево и спросила:
- Дедушка Каирбек, смотрите, дерево совсем одно. Как оно тут очутилось?
Старик ответил:
- Эта дерева давно тут. Дед моей деда говорила, что Аллах его посадила, Мы спать там будем. Там лежит моя аке и ата, тоже.
Лошадь, повинуясь непонятным нам, словам хозяина, свернула с дороги и повезла нас к дереву. Вблизи, оно оказалось старым тополем, верхушка которого была расщеплена ударом молнии и высохла. Рядом располагалось небольшое мусульманское кладбище. Когда мы остановились неподалеку, Каирбек снял с телеги две кошмы** и расстелил их на земле. Развел рядом костер. Потом распряг лошадь, стреножил ее и пустил пастись. Положив возле нас свою дорожную котомку, он сказал:
- Кушайте тут. Бери моя сумка, что там есть. Спать ложись, а моя к ата пойдет.
Он взял из телеги небольшой домотканый коврик и ушел. Мы смотрели, как он
идет, переваливаясь с ноги на ногу. Подойдя к одной из могил, в виде саманного домика, Каирбек расстелил коврик, опустился на колени и стал молиться. Время от времени он кланялся своему Богу.
      Рано утром, чуть забрезжил рассвет, Каирбек разбудил спутников. Они собрались и бричка тронулась. Дед долго молчал, а  потом произнес:
- Дождь будет. Птица низко летай, мало кричи. Еще рана на нога сильно болеет.
Эльза спросила:
- А откуда у тебя рана на ножке? Собака покусала?
Каирбек улыбнулся, а потом, став серьезным, стал рассказывать:
- Была это давно. Тогда немец, первый раз, приходила...
Эльза перебила:
- Какие это немцы? Мы?
- Э, дочка! Какой вы? Вы наши немец, а то, чужой немец! Тогда еще царь была. Сказала царь брать казах на война. Людей забирала солдаты, скот забирала... Была в тургайская степь джигит. Амангельды его народ называла. Не хотел он, чтобы царь народ обижала. Собрала он другой смелый джигит и не давла царь в степь командовать. Я с ним тоже была. Отец была, и брат... Летом пришел в степь много-много солдат. Аул зажигал, дети и жена убивал. Мы нападала на них, но много их была. Мы отступала в степь, а солдата за нами гналась. Один мой уже догоняла, стреляла, в нога попадала и конь убила. Лежал я на земля, как мертвый. Он подошла, а я тесак*** ему в живот...
Каирбек задумался, а потом продолжал:
- Молодой совсем солдат была. Волосы белый-белый! Лежит на земля и нога, сгибает и разгибает. Больно ему. Я рядом лежала. Жалко-жалко стало солдат. Дома мамака ждет...
Эльза со страхом смотрела на деда, а потом спросила, почти шепотом:
- А потом что было?
Дед долго не отвечал, а затем, вздохнув, сказал:
- Много чего была. Война была. Отец на сына пошла, а брат на брат. Потом скот у казахов забирала Советская власть. Наш и другой аулы в кучу собирала, артель делала. Потом голод была. Скот много в артель, а трава, кругом артель, мало. Далеко не гоняй. Вечером домой пригоняй... Много-много годов казах по весь степь гуляла. Кони пасла, овечка пасла. А теперь корова жир не нагуляла, артель мало сена запасала. Скот много дохлый зимой сделался. Голод сильный сделался. Много казах от голод умер. И русский тоже много умер.  Ата забрал ночь свой конь и в степь ушла. Замерзла он там. Весна человек нашла его. Возле старый тополь я закопала его...
Он замолчал. Мама, нарушив долгую тишину, сказала:
- Вы, дядя Каирбек, как будто мою жизнь рассказали. Про артели и о голоде тоже.
Старик ответил:
- Да, много горе наши люди пробовал: казах, немец, русский. Все пробовал, кто больше, а кто меньше...
К обеду, недалеко от берега Тобола, Каирбек оставил нас. При расставании он сказал:
- Вам по эта дорога. Близко ваш деревня. К вечеру дойдете. Мой поедет в та сторона. Там аул моя сын... А твоя Эмма сын придет домой. Ты только дожидайся. Да будет с вами Аллах!
Его повозка медленно покатила своим путем, а мама с Эльзой пошли в другую сторону, вдоль берега реки, густо поросшего талой, вслед за ее течением.
        Родственники приняли их хорошо, хотя и самим трудно жилось. На первое время, приютили и без них в тесном домишке. Маму, колхоз направил работать дояркой. Трудно им было. Мама сильно болела, но вынуждена была работать, чтобы не умереть с голоду Эльзе и ей.
        За стеной бушует метель и еще не совсем рассвело. Эльза натягивает большую, не по  возрасту, фуфайку, укутывает голову куском старого сукна, вступает в латаные - перелатаные валенки и выходит на улицу. Нужно идти. Мама ждет на ферме. Эльза на ощупь бредет по сугробам, потому, что тропинку занесло. Сильный ветер бросает в лицо хлопья снега, не дает открыть глаз. Эльза чувствует, что идет слишком долго, а фермы все нет. Страх сжимает сердце. Она бежит и кричит. Ее голос тонет среди бушующей стихии. Она выбивается из сил и уже ползет на коленях, разгребая снег руками. Ее голова натыкается на что-то мягкое. Эльза соображает, что это стожок соломы, что на окраине поселка. Теперь она знает куда идти. Наконец она доходит до фермы. Мама встречает дочь у дверей и с тревогой спрашивает:
- Ты почему так долго, доченька?
Эльза всхлипывает, уткнувшись лицом в мамину телогрейку, и отвечает:
- Заблудилась я...
Мама заводит Эльзу под крышу, отводит в темную пристройку и, с опаской,  прислушиваясь к звукам и шорохам, дает ей кружку с теплым, таким вкусным молоком. Немного попив, Эльза рассказывает матери, что с ней произошло. Мама прижимает ее к себе и плачет, приговаривая:
- Доченька, доченька...
       Моя мама умерла ранней весной, прямо на работе. Родственники похоронили ее на большом кладбище, в той части, что власти отвели под могилы "врагов народа". Креста не поставили и надписи не сделали. Это было запрещено. Эльза стала жить у дяди Феликса.
   ___________________________________
* Аке и ата - отец и дедушка (казах.)
** Кошма - войлочный ковер из овечьей или верблюжьей шерсти у скотоводческих народов Казахстана и Средней
*** *Тесак – нож (казах.)

Глава четвертая
Радость
     В марте нашу бригаду сняли с работ в каменоломне. Дали неделю отдохнуть и, опять, на работу. Нас вернули на стройку в город. Мы думали что будем снова работать на строительной площадке, где уже работали до этого. Это нас радовало потому, что работа там была легче. Но вышло по-другому. Нас повели в другую часть огромного города. Здесь тоже была большая стройка. По площадке, как муравьи по муравейнику, сновали сотни людей и медленно, переваливаясь на ухабах, словно жуки, двигались гусеничные трактора и другие механизмы. Слева, на опушке леса, высилась громадная металлическая башня. На ней огромными буквами было написано: " Сдадим Родине коксохим точно в срок! " Нас направили на  рытье котлованов под фундаменты. Дневная норма была фантастической! Мы работали исключительно ломами и лопатами, в группах, по шесть человек. За день мы должны были вырыть огромную яму размером четыре на четыре метра и четыре в глубину. Было очень трудно, но мы делали норму.



Записан

Есть предел впечатлениям и усилиям.
                                          А. Грин.
V.N.S.
Новичок
*

Репутация: +13/-0
Offline Offline

Сообщений: 37



Просмотр профиля
« Ответ #7 : 05 Январь 2010, 08:28:35 »

(окончание главы четвертой)
     Нами по-прежнему " руководил" Адам Яковлевич, а на самом деле, измывался над нами, во всю используя права начальника, но забывая об обязанностях. Но самое страшное было в том, что он попросту обирал нас, пользуясь нашей безграмотностью, наивностью и беззащитностью. Как мы случайно узнали, каждому из нас, ежемесячно, полагалась чисто условная сумма в триста рублей. На эти деньги, тогда, можно было купить буханку хлеба. Это конечно ничто, но бессовестность крымца, его бесчеловечность, вызвали негодование и взрыв возмущения, в нашей бригаде. Этот случай, был каплей, переполнившей чашу нашего терпения. На следующий день мы, выйдя за ворота, не пошли работать, а сели на землю у ограды лагеря. Ни грозные окрики конвоиров, ни удары прикладами, ничего не могло сдвинуть нас с места. Мы понимали, что мы букашки и начальнику лагеря ничего не стоит раздавить, уничтожить три десятка каких-то там " немцев- предателей".  Но мы были настолько обессилены физически и опустошены морально, что нам было все равно, оставят ли нас в живых или закопают в траншею за лагерем. Мы хотели одного, чтобы убрали ненавистного бригадира.
     Близился вечер. С работы, колонна за колонной, возвращались заключенные, а нам ничего не делали, только лишили вечерней похлебки. На следующий день мы снова уселись за оградой. Приходил замначальника лагеря и угрожал нам, но мы угрюмо молчали. Наш молчаливый протест был красноречивее любых слов. После полудня, нас вывел из оцепенения, бодрый окрик:
- Ну, ребятки, завтра пойдем работать?
Голос показался мне знакомым. Я всмотрелся в лицо подошедшего человека и слезы потекли из моих глаз. Это был дядька Райф из нашего поселка, порядочный и добрый человек. Надежда вновь вселилась в наши сердца.
     Позже мы узнали, что в эти дни начальник лагеря отсутствовал, а оставшееся начальство не решилось, взяв ответственность на себя, расправиться с нами.
Примерно через месяц, после происшедшего, нас снова перевели на другую работу. Теперь мы работали на возведении кирпичных стен, подсобниками у каменщиков. Каменщиками были немцы, плененные под Сталинградом. Какая была разница, между теми, чужими немцами и нашими, советскими!  Пришельцы все были, как на подбор: рослые, сытые, хорошо одетые! В плену им было лучше, чем нам у себя дома! Мы представляли жалкое зрелище. Все были измождены и клочья тряпья, кое-как, прикрывали нас.
     Я работал в паре с Генрихом. Это был высокий, упитанный человек, с темной шевелюрой редеющих волос. Он был хорошим специалистом- каменщиком. Работа шла споро. Я подносил кирпич, раствор и едва поспевал за ним. Он работал быстро. Каждый его взмах мастерком был отточен годами и опытом. Бывали минуты, когда я не успевал доставлять материалы. Тогда он садился на край лесов, свесив ноги, или прислонялся к стене. Затем, из грязной, но добротной телогрейки, доставал деревянную коробочку- табакерку и снимал крышку. Там были табак и стопка аккуратно разорванных листочков газеты. Толстыми пальцами он сворачивал козью ножку и, не спеша, глубоко вдыхая дым, курил. Я, принеся кирпич или раствор, стоял по одаль и с жадностью смотрел как он курит. Иногда, уловив мой взгляд, он, не докурив, бросал самокрутку на деревянный настил и уходил попить воды или переброситься парой слов с земляками. Я, борясь со стыдом, брал окурок и делал три- четыре затяжки.
     К концу четырнадцатичасовой смены ныли спина, ноги и руки, но эта работа не шла, ни в какое сравнение с каторжным трудом в каменоломне. Труд тысяч людей растил стены объекта не по дням, а по часам. В короткие минуты отдыха, с высоты, я смотрел на людской муравейник и думал: «Чего только не может сделать человек своим упорным трудом! А мог бы сделать еще больше, в человеческих условиях и не под дулами автоматов. Настанет ли время, когда труд будет не изматывать тело и душу, а доставлять радость?».
     Во время перерыва на так называемый обед, мы спускались вниз. Топот тысяч ног оглашал стройку. Внизу ждал обед, но не нас... Их кормили хорошо: суп, запеканка и сладкий чай. Немцы оттуда, садились тесными группками. Они ели, не спеша и о чем-то говорили. Иногда хохот разрывал тишину, вознаграждая автора очередной грубой мужской шутки. Мы сидели и старались не смотреть, как они едят, но голова сама поворачивалась в сторону, откуда слышался звонкий
стук ложек о жестяные миски. Рядом со мной сидел Йозеф. Это был парень, ладно сложенный, коренастый, с круглым лицом, крепкой, хотя и исхудавшей шеей. Из-под густых, темных бровей, на мир смотрели голубые, по- детски наивные глаза. Взглянув на меня, он сказал шепотом:
- Видел, как их кормят? Мне иногда кажется, что мы пленные фашисты, а они тут родились. Ты можешь мне объяснить Ойген, почему так?
Я ничего не стал ему говорить, да он и не понял бы. Мои объяснения не нашли бы отклика в его простой и светлой душе.
     Получасовой перерыв подходил к концу, а как хотелось, чтобы этот покой был бесконечным. Немцы из Германии уже закончили кушать. Кое-кто не доел сытную пищу и выплескивал остатки на землю. Когда они отошли, несколько моих товарищей по несчастью, бросились на землю и стали собирать кусочки картошки и мяса в грязи. Это жуткое зрелище повторялось изо дня в день. Не все могли преодолеть искушение. Доведенные голодом до отчаяния, несчастные люди, в жестоких условиях лагеря, почти потеряли человеческий облик. Особенно мне запомнился паренек лет восемнадцати. Ежедневно поедая объедки, он жадно запихивал их в рот, смотрел, улыбаясь на тех немцев и говорил:
- Спасибо братики. Сегодня вы больше мне оставили...
Те, кто брезгливо, кто с жалостью, а кто с улыбкой смотрели на низость
человеческого падения. И только один из них, по имени Ганс, каждый день, с ненавистью говорил одно и то же:
- Russische Schweine...
     В один из теплых вечеров, в конце апреля, когда мы только выхлебали вечернюю похлебку, в барак вошел наш бригадир, дядя Эдик Райф и крикнул с порога:
- Ребятки из седьмой бригады, идите, расписывайтесь!
Мы столпились у дощатого стола, стоящего возле входа. Кто-то спросил:
- За что расписываться, дядя Эдуард?
Бригадир ответил:
- За деньги. По триста рублей вам. Зарплата за месяц.
После того, как все получили, он подбодрил нас:
- Ничего ребятки, все когда-нибудь кончается. Все хорошо будет. Будет питание. Все будет и деньги, впредь, будут.
      Вскоре пришла долгожданная радость - закончилась война. Об этом мы узнали десятого мая. Как сейчас помню, моросил мелкий дождь. Мы стояли на плацу, во время развода на работы.
- Чего это он?- спросил меня сосед по строю, толкнув локтем в бок.
Я, не поняв, вопросительно уставился на него. Он, кивком головы и глазами, указал куда-то вперед. Я посмотрел и увидел, что к офицерам, стоящим перед строем, подходит начальник лагеря со свитой. Пока он грузно вскарабкивался на дощатый помост, сосед слева прошептал:
- Что он еще придумал, боров этот? Что ему от нас нужно? Давненько он не показывался.
Водрузив свое круглое, как шар, тело на помост, начальник закричал:
- Граждане трудармейцы! Страшная война закончилась! Позавчера, в Берлине, фашисты подписали безоговорочную капитуляцию!...
Над плацем прокатился то ли стон, то ли вздох облегчения. А начальник продолжал:
- Враг уничтожен! Сегодня большой праздник! Вся страна ликует! Работы сегодня
не будет! Но у вас есть другая работа! Ломайте ограду и вышки!...
Что тут началось! Это трудно передать словами! Многие бросились обниматься.
Другие бросали вверх свои головные уборы. Третьи, как сумасшедшие, кричали: " Ура! " Офицеры салютовали из пистолетов... Я стоял, как в тумане. Мой разум отказывался верить в такое счастье. В голове крутились отрывки мыслей:
«Эльза.... Мама... Скоро домой... Остался жив... Нет, все это неправда!... Мама ждет...».
Из полусознательного состояния меня вывел Рудольф:
- Ойген, ты чего? Смотри что творится! Побежали ограду ломать!
Он, схватив меня за руку, увлек за собой.
Вокруг действительно творилось невообразимое! Люди носились, как угорелые. Над лагерем cтоял невообразимый шум от людского гомона и треска ломаемого дерева. Навстречу, к центру плаца, люди тащили обломки бревен и досок, волочили многометровые куски колючей проволоки...
     Мы подбежали к ограде, внутренний периметр которой, уже был частично разобран. Я, лопатой, яростно стал рубить колючку, прикрепленную к столбу. Справа послышался треск ломаемого дерева, а затем раздался грохот. Я посмотрел туда и увидел клубы поднявшейся пыли в том месте, где минуту назад стояла сторожевая вышка. Слева, незнакомый старик, неистово орудовал киркой, стараясь раскрошить основание столба. Он кричал, сквозь слезы, почти истерично:
- Ломаем скотские загоны!... Не поддаешься?! Хочешь еще нашего пота с кровью? Нет, закончилось твое время!
Он устало поставил кирку на землю, держа ее за черенок, утер ладонью слезы, стер со лба пот и, с новой неистовостью принялся за дело.
     За какие-то два часа, были сломаны все преграды. Обломки были свалены в центре плаца. Но оживление не улеглось. Возбужденные люди были окрылены надеждой, что вот-вот их распустят по домам. Вечером этого дня я лежал на нарах и думал о том, что многие тысячи людей не дожили до светлого дня. Давно нет моих односельчан Яши Шрайнера и Феди Келлера. Недавно погиб мой друг Эрих. Его раздавила, рухнувшая металлическая балка перекрытия. Из старых знакомых, с кем мы прибыли на эту бойню, остался только Рудольф Майер. Он лежал рядом со мной и тоже о чем-то думал. Я тихо окликнул его, но он не услышал. Наверное, мысли его были далеко отсюда, в Казахстане, где остались его родители или на Кавказе, где они жили до высылки. Я еще раз позвал его и он ответил:
- Я слышу Ойген, что ты меня зовешь, но не хотелось возвращаться оттуда...
- Откуда?- спрашиваю я.
- С Кавказа... Знаешь, мне казалось, почти наяву, что я во дворе нашего дома. Виноградная лоза, с налитыми гроздями взобралась на навес, что над крыльцом. Старая шелковица озарена солнцем, а вдали, поднимаясь над крышей летнего домика, сияют снежные вершины гор... На крыльцо выходит мама, а следом мой младший братишка. Они о чем-то говорят и смеются. Тут ты прервал мои воспоминания.
Я слушал его и уже не помнил, что о чем-то хотел сказать ему.
     После Победы, отношение властей к нам, смягчилось. Нас стали лучше кормить. Уже не держали за запорами и не водили под конвоем. Утром посчитают нас и все. Бригадир предупреждает после работы, чтобы к построению на работу, все были на месте. Старик Райф часто наставлял нас, чтобы мы не наделали глупостей, и кто-нибудь не вздумал бежать. Мы и сами понимали, что это безнадежно. Да и куда идти? За тысячи километров к родным? Это глупо. Без паспорта, без денег, без еды... Хотя, в условиях массового отлива эвакуированных, к родным очагам, и хаоса на дорогах, была призрачная надежда затеряться, но никто из тех, кого я знал, не рискнул. Мало того, я не припомню, чтобы этот вопрос обсуждался в нашей среде. Мы были законопослушными гражданами, воспитанными системой. Каждый из нас жил мыслью о том, что окончание войны заставит власти освободить нас. Каждый вечер мы засыпали с мыслью, что утром войдет дядя Эдуард и с порога крикнет:
- Собирайтесь ребятки! Хорошо поработали и по домам пора!
     Я уже несколько месяцев собирал получаемые деньги. Были у меня, в то время, ватные брюки. Я прятал деньги в них. Засовывая очередную получку в ватный подклад, я мечтал, что приобрету одежду кое-какую, обувку, маме подарок куплю и Эльзе. Ярким летним днем открою скрипучую дверь нашей хибарки и крикну:
- Мамочка, принимай гостя! Я вернулся!
Но день шел за днем, неделя за неделей, а нас не отпускали. Миновала осень. Рано, в середине октября, выпал первый снег. Ничего в нашей судьбе не менялось. Работали мы там же, на коксохиме. Правда, теперь было неизмеримо легче, чем прежде. Мы, понемногу, оправлялись от перенесенных физических и моральных мук. Стала значительно большей степень нашей свободы. Мы могли, после работы, ходить в город, в лес, куда угодно, но... к утренней проверке, должны были быть в наличии. Система крепко держала нас своей цепкой хваткой, опутав словно паутиной, своими невидимыми нитями насилия, которые мы ощущали каждое мгновение. Она играла нами, как кошка мышью и была вольна, в любой момент, сомкнуть стальные объятия.
     Несмотря ни на что, жизнь брала свое. Мы были молоды и быстро восстанавливали свои силы. Постепенно человеческий облик возвращался к нам. Теперь мы были сносно одеты и сыты. Некоторые из нас обзавелись подругами и женами, из вольнонаемных работниц, местных девушек- горожанок и вдов. Я тоже имел несколько знакомых девчат, но, ни с одной из них не пошел на установление серьезных отношений. Светлый образ Христины я пронес через эти страшные годы и не терял надежды, что она жива и я, когда-нибудь, встречу ее.


Записан

Есть предел впечатлениям и усилиям.
                                          А. Грин.
V.N.S.
Новичок
*

Репутация: +13/-0
Offline Offline

Сообщений: 37



Просмотр профиля
« Ответ #8 : 08 Январь 2010, 09:33:14 »

Глава пятая
Игра судьбы
     Прошло больше года после Победы. В один из сентябрьских дней, течение нашей жизни, круто изменилось. Вечером пришел дядя Райф и сообщил, что завтра, некоторых из нас, переведут на другую работу. На наши вопросы он ничего определенного не мог ответить.
     На следующий день, около двухсот молодых парней были посажены на поезд и увезены в неизвестном направлении. И я был среди них. Почему отобрали именно нас, среди сотен таких же, оставшихся в лагере? По каким критериям производился отбор? Этого мы не знали. Ехали недолго, около суток. Хотя больше стояли в тупиках маленьких станций, среди неприветливых гор. Наконец нас привезли в небольшой захолустный уральский городок. То, что произошло здесь, я, до сих пор, не могу объяснить. Когда мы, с вещами, выгрузились из вагонов и построились, наш сопровождающий, пожилой капитан, передал нас молодцеватому майору, ожидавшему нас на перроне с полуротой автоматчиков. Прозвучала команда трогаться, и мы пошли. Куда? Зачем? Никто ничего не объяснял. Шли минут двадцать и остановились у приземистого деревянного здания, похожего на барак. Здесь нам разрешили перекусить тем, что осталось от сухпайка, выданного перед отправкой и перекурить. Минут через сорок, нас ввели в здание и разместили в большой комнате, больше похожей на зал для заседаний. Через некоторое время, в помещение вошли несколько человек, гражданских и военных. Они прошли в дальний конец помещения и расположились за длинным столом. Один из них, в гимнастерке, перетянутой портупеей, коренастый, с седой головой, не садился, а стоял, оперевшись руками о стол и смотрел на нас. Легкий шум вскоре стих. Когда наступила гнетущая тишина, в которой будто висел страшный вопрос: " Что власти еще надумали с нами сотворить?", седой сказал:
- С прибытием граждане!- он  запнулся, а потом продолжил,- С прибытием товарищи! Да, теперь вы товарищи. Советская власть доверяет вам важное, ответственное дело! Вы призваны в военизированную охрану. Будете служить Родине, охранять важные государственные объекты. Я второй секретарь горкома партии Евдокимов. Мне поручено встретить вас, обрисовать международное положение на текущий момент и поставить перед вами ближайшую задачу...
Мы с недоумением смотрели друг на друга и ничего не понимали. Сидящий рядом с нами парень почти шепотом сказал, обращаясь к Рудольфу:
-Как это так?  То нас охраняли, а теперь мы будем охранять?
А секретарь продолжал:
- ... Положение в мире сложное. Хотя крупнейшие капиталистические страны: Франция, Англия и США были и есть наши союзники, но подчеркиваю - это страны капиталистические, а мы - первое в мире социалистическое государство, где хозяева рабочие и колхозники. Рано или поздно, капиталисты захотят уничтожить нас. Как говорится в народной пословице: " Сколько волка не корми, а он все в лес смотрит ". Иными словами, сколько не дружи, а конец дружбе придет. Поэтому, товарищи, порох надо держать сухим. Надо быть готовыми к защите нашего социалистического Отечества. А для этого надо продолжать развивать промышленность. Партия и наш вождь товарищ Сталин, ставят на первый план задачу строительства предприятий тяжелой промышленности, в том числе и военных. Вы понимаете, что то, что вы здесь услышали и то, где вы будете работать, является государственной тайной. Это налагает на вас особую ответственность...
Он еще что-то говорил, а у меня в голове возник какой-то хаос. Я ничего не понимал, а все думал: «Как так,  " враги народа " и, вдруг,- охранники?! Да еще на каком-то секретном предприятии...». Простейшая логика отказывалась понимать происходящее. Я сомневался: « Какую еще гадость придумали власти?» - думал я.
* * *
     Нас разместили в казарме на окраине городка. По-соседству было несколько казарм какой-то воинской части. Ее территория была отделена от нашей невысоким деревянным забором. На следующее утро мы расписались в документах о сохранении государственной тайны, а после обеда, подгоняли, на себя, новенькую военную форму. Из нас были сформированы две роты. Каждой были приданы командиры - лейтенанты и сержанты. Старшим офицером, командиром батальона, был капитан Пятаков, худощавый, болезненный, но волевой человек. Командиром нашей роты стал лейтенант Якин. Он был грузен и румян. Его возраст было трудно определить, но думаю, он был немногим старше нас, если не ровесник. Как потом стало понятно, этот человек был на военной службе, что называется " не на своем месте ". Свои обязанности выполнял нехотя. Было видно, что он тяготится хлопотами, связанными с нами. Перед ротой он появлялся редко. Иногда участвовал на разводах в караул, а в казарме мы видели его, за все время, пять-шесть раз. Всю работу он взвалил на наших сержантов - командиров отделений.
      Командиром нашего отделения был украинец, по фамилии Матуда. Об этом человеке следует сказать особо. Это был молодой парень низкого роста, с мускулистым торсом. Ходил он вразвалку, выпячивая грудь колесом. Он невзлюбил нас сразу. В его командах, поведении и во всех манерах, сквозило плохо прикрытое презрение к нам. Он считал нас предателями и не мог понять, как власть доверила нам оружие. Этот человек делал все, чтобы наша жизнь здесь, была нелегкой. Надо заметить, что делал он это мастерски. Он изнурял нас тренировками на плацу, даже в отведенное, по " Уставу ", свободное время. Он не оставлял нас в покое в редкие часы отдыха, допекал многократными " подъемами " и " отбоями ". В то время, когда наши товарищи, из других взводов, занимались бытовыми делами или отдыхали, мы " наводили порядок "  в своей части казармы, шли внеочередной наряд на кухню или на уборку территории. Особенно тяжело было дневальным, в дни, когда Матуда был дежурным по роте. Своей мелочной, необоснованной придирчивостью, он доводил до изнеможения.
     Наша служба заключалась в том, что мы, бывшие " зэки ", охраняли строящийся военный объект, конвоировали заключенных к месту работ и обратно, надсматривали за работниками в течение рабочего дня. Наш объект был грандиозной стройкой. Его назначение в будущем, после завершения строительства, сначала было нам непонятным. Я хорошо помню первый, ознакомительный день, нашей службы на стройке. Под началом Матуды, наше отделение загрузилось в открытый кузов машины. Нас вывезли, неподалеку, за город. Среди живописных гор и девственного леса нам приказали выгружаться. Потом мы прошли метров четыреста и за уступом скалы, нашему взору, открылось нечто фантастическое. У основания скалы зияло черное пятно огромного отверстия, проделанного людьми. Туда- сюда спешили автомобили и тракторы. Пропыхтел паровоз с вагонами и скрылся в чреве горы. Пока мы двигались к объекту, то были несколько раз остановлены возле шлагбаумов. Когда мы подошли вплотную, то были поражены размерами штольни. Пройдя по ней несколько сотен метров, мы попали в огромный подземный зал, который был ярко освещен. От него отходило несколько туннелей. Потом, по долгу службы, мы более или менее изучили лабиринт подземного города, туннели которого протянулись более чем на девять километров. Позже мы узнали, что здесь будут строить ракеты. Это был сверхсекретный объект.
     Наша служба и жизнь были несравнимо легче лагерного существования. Четкий, ставший привычным, ритм воинского распорядка, иногда нарушался стычками с Матудой, того или иного рядового. Столкнулся с ним и я. Во время одного из моих очередных дежурств по роте, когда ребята были на политзанятиях в Ленинской комнате, мы с напарником натирали полы мастикой, при помощи огромной швабры, именуемой солдатами " Машкой ". Вошел сержант и пошел вдоль ряда двухъярусных кроватей, придирчиво проверяя каждый кантик заправленных постелей. Не найдя к чему придраться, он обратил свое раздражение на нас:
- Что-то вы, немцы, плохо полы драите. Не научили вас в лагере работать?!
Далее последовала матерная тирада. Мой напарник Густав, которого все почему-то называла Гошей, спокойно ответил:
- Вот взяли бы товарищ сержант и показали как нужно.
Матуда взорвался:
- Вы, немчура недобитая, учить меня?! Пособники фашистские!...
 Он рванулся к Густаву и хотел ударить его, но я перехватил его руку и тихо, но твердо сказал:
- Мы не пособники Гитлеру, а советские граждане. Вот так, товарищ сержант. А руки, товарищ сержант, распускать "Уставом" не предписано. Он вырвал свою руку и истерично закричал:
- Какой я вам товарищ?! Да я вас кончу здесь! Я не прощу вам такого обращения со мной! Рядовой Миллер, я жду тебя в канцелярии, там поговорим! Посмотрим, какой ты смелый,- и он, быстрыми шагами, пошел в сторону ротной канцелярии, которая в это время была пуста. Когда дверь канцелярии захлопнулась за ним, Густав сказал:
- Не ходи Ойген. Ну, его к черту! Хорошим это не кончится. Потом выдумает, чего и не было. Обвинит в неподчинении командиру или еще чего похуже придумает...
Я, молча, стоял, не зная на что решиться, а потом ответил:
- Нет, Густав, надо идти. Нельзя не пойти. А то он так и будет нас клевать.
Когда я вошел в канцелярию, Матуда сидел в передней комнате, положив ногу на ногу, и курил длинную папиросу " Казбек ".
- Ну что, явился герой антисоветского фронта? Надо кончать с антисоветским элементом в Красной Армии. Вот напишу докладные записки командиру части капитану Пятакову и особистам, тогда тебе конец, фашист! - выпалил он, уставив на меня полные ненависти глаза. Во мне кровь тоже начинала закипать и я сбивчиво, но с запалом отвечал:
- Сам ты фашист! Так с солдатами, наверное, и в царской армии не обращались! Мы тоже напишем на тебя, как ты не даешь нам нормально служить Родине! Так и напишем: " Своими придирками и издевательствами мешает выполнять долг перед Родиной " и подпишемся. Все подпишемся!
Он, приходя в ярость, схватил меня за гимнастерку и заорал:
- Так ты меня пугать?! Немец-предатель! Да я тебя!...
Он, пыхтя, пытался свалить меня. Я схватил его за ремень и, сказав:
- Один тоже пытался меня сломать, но на печку упал...,- повалил на стол. Матуда пыхтел подо мной, стараясь вырваться и выкрикивая угрозы. Через две или три минуты, я отпустил его и, поправив гимнастерку, вышел из канцелярии.
Густав, ожидавший меня в спальном зале казармы, тревожно, почти выкрикнул, увидев меня:
- Ну что?! Вы так кричали! Я боялся, что войдет кто-нибудь из начальства!
Я, еще не отдышавшись, отвечал:
- Пугал меня. Обещал пожаловаться командиру.
- Да...,- только и мог произнести Густав.
Мы оба понимали, что наше положение, недавно вырвавшихся из лагеря,  очень зыбко и неопределенно. Стоит на нас кому-либо «сигнализировать», как тогда говорили, нам не поздоровится. А такой человек, как Матуда,  способен на любую низость, чтобы оклеветать нас. Однако прошел день, другой, а потом неделя и ничего не происходило. Матуда не исполнил своих угроз. Он видимо не знал, что предъявить начальству. Службу мы несли исправно. На одном из построений роты, капитан Пятаков зачитал приказ о поощрении некоторых бойцов повышением звания. Была среди них и моя фамилия. Я стал младшим сержантом.




Записан

Есть предел впечатлениям и усилиям.
                                          А. Грин.
V.N.S.
Новичок
*

Репутация: +13/-0
Offline Offline

Сообщений: 37



Просмотр профиля
« Ответ #9 : 09 Январь 2010, 09:21:54 »

Глава шестая
Травля
     В середине лета, привычное течение нашей жизни было прервано происшествием, которое надолго лишило сна наше начальство и взбудоражило размеренное время службы. С одного из участков объекта, охраняемого другим подразделением, неизвестно каким образом, бежал заключенный. Это вызвало переполох во всех воинских частях, расположенных в округе. Кроме прямых обязанностей, теперь бойцы вели поисковую службу, ходили в патруль на дороги, станции и в населенные пункты. Кроме того, в течение двух недель, нас то и дело, бросали на прочесывание окрестных лесов. По мнению солдат нашего отделения, поиски беглеца, по прошествии этого времени - безнадежное дело. В этом краю гор и лесов, многочисленных брошенных рудников, шахт и карьеров, можно затаиться на длительное время. Благо сейчас лето. Леса полны разной ягодой. Кроме того, в округе много рабочих поселочков, лесопилен, где всегда можно найти сочувствующих. Так думали мы, но начальство размышляло иначе. Оно, как верный пес власти, готово было с настойчивостью и ожесточением гончих идти по
следу, пока жертва не попадется в расставленные силки или не упадет обессиленная.
     На второй неделе наших вынужденных бдений, часть нашего отделения и десяток бойцов строевой части (нам по-прежнему не доверяли), под началом старшего лейтенанта, были в патруле недалеко от нашего города, на небольшой станции под названием Таежная. Людей было мало. Проверка документов не занимала много времени. Наш пожилой лейтенант не докучал строгостями и мы, усевшись на одной из скамеек перрона, курили и тихо разговаривали ни о чем. После полудня, поступила команда проверить отработанный рудник на окраине. Мы двинулись к нему. Вход в него был частично завален глыбами породы и зарос лопухами. Включив фонари, мы осторожно, по одному, стали протискиваться во внутрь. Когда мы вошли, то оказались в довольно просторной штольне. Застоявшийся воздух был насыщен сыростью. Мы двинулись по небольшому уклону вперед. Посередине была проложена узкоколейка, местами пришедшая в негодность. Как и было отмечено на плане, который был у лейтенанта,  метров через сорок, штольня разделялась на два рукава. В левый, из них, уходили рельсы. Лейтенант отдал приказ:
- Ты сержант, с бойцами, проверьте левый туннель, а я с людьми осмотрю правый.
Я и еще пять или шесть солдат пошли налево. Мы шли медленно, осматривая завалы из обрушившейся горной породы, ниши в стенах, валявшиеся на боку либо стоявшие на рельсах, ржавые вагонетки. Я ушел немного вперед и дошел до тупика. Здесь валялись несколько вагонеток и полуистлевшие бревна крепежа. Я стал осматриваться. Неожиданно, за одной из вагонеток, в слабом луче фонаря, блеснули глаза, которые, не мигая, смотрели на меня. Я отпрянул чуть, не вскрикнув, а руки сами направили дуло карабина в том направлении. Придя в себя, я нащупал лучом то место и подошел с опаской ближе. Это был человек. Он сидел на корточках, сжавшись в комок и держа в левой руке нож. Правой рукой он прижимал к груди какую-то котомку.
- Ты кто?- тихо спросил я.
Человек шепотом, сбивчиво зашептал:
- Я...я заключенный... Я сбежал... Они меня ни за что сюда... Я ничего не сделал... Я воевал... Я попал в плен весной сорок второго, под Харьковом. Они мне сказали, что я предатель, раз в плену был... Пятнадцать лет мне ни за что...
Он еще что-то говорил, а моя мысль лихорадочно работала:
- Что делать? Ребята уже приближаются. Как поступить? А если его действительно ни за что, как меня и многих других? А если он преступник?
Я еще раз навел фонарь на его лицо. Оно поросло щетиной. В глазах отражались страх и страдание, а еще мольба...
- Ну что там Ойген?- окликнул парень из нашего отделения, приближаясь ко мне.
Я повернулся к нему и сказал:
- Фонарь выключи, что в глаза светишь. Ничего тут нет. Тупик. Можно назад возвращаться. Мы пошли в обратном направлении.
              Об этом я никому никогда не рассказывал: ни друзьям, ни жене потом. Многие годы мысль сомнения мучила меня. Правильно ли я тогда поступил? Я много об этом думал. Что если он был настоящим преступником? Ну, нет, глаза у преступников другие. Взгляд другой: колючий, дерзкий, с ненавистью. Разве я не видел лиц настоящих рецидивистов?  То совсем другие лица. И все же, правильно ли я сделал, что не доложил? Ведь я не выполнил своего воинского долга... А разве те, что  наверху, всегда выполняют то, что им положено? Разве всегда поступают правильно? Не они ли, обличенные властью, чаще других попирают элементарные общечеловеческие ценности: право на честь и достоинство, право на неприкосновенность личности, право на жизнь, наконец?! Нет, высшая ценность - жизнь человеческая. Не " заложив " его, я, можно сказать, дал ему жизнь. Нет, все правильно. Настоящие преступники: паханы, рецидивисты, воры в законе и прочая мразь, те в лагере как дома, живут припеваючи: не работают, имеют курево, водку и женщин. А те, кто по мелочи, какой попали, или несправедливо осужденные или, как я, трудармейцы - тех тысячи погибли и погибают ни за что. К этим людям и лагерное начальство относится несравнимо хуже, как будто они настоящие преступники... Пусть даже я ошибся тогда, но я сделал, что мог, чтобы дать ему шанс на жизнь. В то время, за побег, ему наверняка добавили бы лет десять, а это уже был бы точно конец. Моя совесть чиста. Не знаю, есть ли Бог или какая-то Высшая сила. Если есть, то они уберегли меня от противоестественного, в тех обстоятельствах, поступка. Мама когда-то говорила, что Он, тот, что на небе, все видит. Ну и пусть видит. Мне нечего скрывать от Него.
     Несколько недель спустя, по роте прошел слух, что недалеко от города Касли, при задержании, был застрелен некий беглый, оказавший вооруженное сопротивление. Что это был за человек, я не знал. Мне так хотелось, чтобы это был не мой рудничный знакомый.
Записан

Есть предел впечатлениям и усилиям.
                                          А. Грин.
V.N.S.
Новичок
*

Репутация: +13/-0
Offline Offline

Сообщений: 37



Просмотр профиля
« Ответ #10 : 10 Январь 2010, 11:00:18 »

Глава седьмая
Широка страна моя родная
     Три года спустя, после окончания войны, в августе, судьба бросила нас на другой конец огромной страны. В солнечный день, нам выдали новую форму, снабдили продовольствием, командировочными деньгами и, разместив в двух вагонах пассажирского состава, отправили. В этот раз мы знали, что конечный пункт нашего назначения Алдан, что в Якутии. Только мы успели сложить свои фанерные чемоданы и вещмешки, как состав остановился. В вагоне появились особисты.
- Что им от нас нужно?- тихо спросил мой давнишний знакомый и друг Рудольф, свесив голову с полки, на которую только лег.
В купе все знали друг друга и, поэтому, он не боялся говорить.
- Столько времени прошло, как нас из лагеря выпустили, а я все боюсь, что власти опять пакость устроят. Я все думал о том, как они нас в охрану взяли? Обзывали врагами народа и, неожиданно, оружие в руки. А потом понял... Мужчин не
хватает. Вон сколько с войны не пришло. А лагерей полно разных: то с трудармейцами, то с военнопленными, то с уголовниками и политическими. А всех стеречь нужно... Там, куда мы едем, говорят еще больше лагерей....
Мы с тревогой  поглядывали в конец вагона, где толпились военные в фуражках с малиновым околышем. Неизвестность была томительной. Наконец, два офицера и четверо солдат, с автоматами, подошли к нам, но мы уже знали, в чем дело. Мы все слышали, когда они были в соседнем купе. С нас взяли расписку о неразглашении военно-государственной тайны о том, где и в качестве кого мы работали последние два года.
     Состав простоял около четырех часов, а затем тронулся. Колеса застучали: тук-тук, тук-тук, тук- тук, отмеряя первые километры нашего длинного пути. Частота ударов, на стыках рельсов становилась все чаще, пока не слилась в сплошную дробь. Этот монотонный перестук мы слушали почти полтора месяца. Но это время было не тем месяцем пути, когда нас словно скот, в телячьих вагонах, везли в трудармию. Сейчас мы ехали в хороших условиях, почти с комфортом. Мы были сыты, одеты и относительно свободны. Нам разрешалось, на больших станциях, выходить в группах по шесть человек. На перронах и внутри вокзалов двигалась масса людей. Все куда-то спешили, таща за собой узлы и мешки. В пестрой толпе было много военных. Большинство из них стремились на запад. Это была последняя волна демобилизованных, после японской кампании, по разным причинам, задержавшихся на Дальнем Востоке и спешивших возвратиться к родным очагам. Везде чувствовалось оживление и жизнерадостный настрой людей. Уходили в прошлое тревоги минувшей войны. Похоронки, продуктовые карточки и треугольники солдатских писем, тоже становились прошлым. Теперь, словно напоминание о том страшном времени, вдруг обнаружишь в лабиринте вокзальных переходов, яркий плакат на стене, с надписью-призывом " Родина-мать зовет! ", или услышишь заунывную песню бедолаги на самодельной коляске: " Враги сожгли родную хату, убили всю его семью... ", или бодрое: " Хороша страна Болгария, но Россия лучше всех...".
      Дни в дороге летели быстро, так же быстро, как менялись ландшафты за окном вагона. Остались позади Петропавловск, Омск, Новосибирск... Я лежал на нижней полке, прикрыв глаза. Миша Пульман спал. В купе тихо разговаривали Рудольф и Яша Герман, лежавший, как и Рудольф, наверху. Рудольф тихо проговорил:
- Вот бы хоть на минутку вернуться туда...
- Куда это?- не понял Яша.
- Домой...,- мечтательно ответил Рудольф, а потом продолжал,- Хорошо у нас, красиво и тепло... Бр... р... р… - поежился он,- Как вспомню лагерные зимы, так страшно становится... Иногда даже не верится, что мы все это пережили... Разве в состоянии человек вынести такое?
Яшка ничего не ответил, а Рудольф продолжал:
- Да, красиво у нас на Кавказе. Горы, леса... Знаешь, как шумит Кура? Очень шумно течет в глубоком ущелье. Хоть наш поселок в километре от реки стоит, а шум слышали днем и ночью...
- Как же можно жить при таком шуме?- удивился Яшка.
- Мы привыкли и не замечали " песню реки ". Дядя Ираклий, поселковый врач, так и говорил: " Поет наша Кура. Тысячу лет поет и, еще, столько же будет петь " Знаешь Яша, на самом деле я только посмотреть хотел бы вернуться, а жить там я не смог бы...
Яшка с удивлением спросил:
- Почему?!
- Потому, что тяжело жить в том месте, где с тобой несправедливо обошлись,- ответил Рудольф.
Яшка поддержал:
- Да, ты правильно говоришь. Я бы тоже не смог жить в Бессарабии*. Там наш поселок был. Большой поселок, чистый. Когда из района председатель райисполкома приезжал, товарищ Батурин, то говорил всегда: " Как в Германию снова попал. Настоящая маленькая Германия!". Он, в первую войну с немцами, в плену у них был.- Яшка помолчал, а потом продолжал,- Весь поселок в садах был. Красота такая... Особенно утром. С папой выедем на дрожках к паровой
         -----------------------------------------------
* Историческая область между реками Днестр и Прут. Сегодня, основная часть в составе Молдавии и Одесской области Украины (южная часть)

молотилке, что за селом была, а вокруг степь, ровная как стол. Еще только солнце встало, а уже парит. На горизонте марево волнуется. Едешь, тишина..., а лошади цок-цок, цок-цок копытами и шины шуршат. Дорога накатанная... Когда вернемся, сядем за стол, а мама парного молока из крынки нальет...
- У нас тоже степь необъятная,- сказал я.
- А мы думали, ты спишь!- удивился Яшка,- Ну расскажи, как у вас было.
- Помню, еще совсем маленький был. Провожаю дедушку до Черного Яра...,- но я не успел рассказать, так как по вагону зазвенел голос смешливой проводницы Тони:
- Солдатики, Иркутск! Подъезжаем к Иркутску!
Наш разговор прервался потому, что мы стали готовиться к выходу из поезда, чтобы кое-что купить в привокзальном буфете.
     Состав медленно полз по окраинам деревянного города, пока не остановился у вокзала. Наша группа, по очереди, спрыгнула на землю, поскольку вагон был последним и не дотянул до перрона. Следом спрыгнул наш сопровождающий старшина. Он еще раз пересчитал нас и напутствовал:
- Вы, бойцы, от поезда не отстаньте! Хоть и долго стоять будем, все равно поторапливайтесь! Старшим идет сержант.
Мы стайкой, быстрым шагом пошли. На перроне, ближе к вокзалу, было столпотворение. По громкоговорителю объявили: " Граждане пассажиры, поезд Хабаровск-Москва прибывает на третий путь. Стоянка сорок минут". Толпа людей, движимая массовым инстинктом, ринулась на третий путь. Плакал ребенок. Зазывали, снуя вдоль состава и расхваливая свой товар, лотошницы. Одна молодка, в цветастом крепдешиновом, еще довоенном платье, почти бежала за нами и кричала:
- Солдатики, купите пирожочки! Пирожки с картошкой, еще горяченькие!
 Мы вошли в небольшой вокзал. На противоположной, от двери, стене еще висел плакат " Враг будет разбит! Победа будет за нами!" и большой портрет Сталина. Мы протиснулись к буфету.
- Не густо,- сказал Миша Пульман, имея в виду ассортимент.
Потолкавшись у буфета и ничего не купив, мы вышли на перрон и остановились в тени. Времени еще было много, а в вагон идти не хотелось. Мимо пробегал знакомый парень, из наших. Он приостановился и спросил:
- Ребята, не знаете где табачку можно купить?
Мы посоветовали ему сходить на привокзальную площадь, где как обычно, при станциях, возникали стихийные рынки. Слева, у стены, стояла пожилая женщина и изредка поглядывала на нас. Потом, по – видимому, решившись, она подошла и обратилась к нам:
- Сынки, может, кому бритва нужна? Хорошая бритва, в Германии сделанная. Мужнина бритва. Он с фронта не вернулся,- она всхлипнула, вытирая глаза платочком, а потом продолжала,- Уже почти три года, как немцев прогнали, а его все нет. И похоронки не было. Жить трудно. Я болею. Работать не могу... Может, нужна кому бритва, а?
Мы стояли понурившись. Яша хорошо говорил по-русски и поэтому заговорил с женщиной:
- Дайте мамаша на бритву взглянуть.
Женщина заторопилась, натруженными пальцами, развязала узелок свертка и подала бритву. Это была действительно хорошая  работа. Блестящее лезвие, без капельки ржавчины, было упрятано в изящный костяной чехол. Солнце играло на режущем крае стали. Яше понравилась вещь, и он купил ее. Мы двинулись к своему вагону, а женщина все приговаривала вслед:
- Спасибо сынки... Дай вам бог здоровья...,- и судорожно, дрожащими руками, завязывала вырученные деньги в кусочек ткани.
     И снова дорога. Уже около часа поезд движется вдоль берега. Старшина сказал, что это Байкал-батюшка, сибирское море. Он сидел рядом с нами, налаживал самокрутку и задумчиво смотрел на водную гладь. Мы тоже смотрели на это чудо, окаймленное горами. Старшина мечтательно произнес:
- Мы, чалдоны, давно здесь живем. Ничего нет краше этих мест.
- А вы что, из этих мест? Кто такие чалдоны? Мы что-то не слышали о таком народе,- сказал Яшка.
Старшина медленно, будто нараспев, сказал:
- Мой дом здесь, неподалеку, вниз по Ангаре-реке...
Он задумался, а потом продолжал:
- Да, давно мы здесь. Чалдоны тоже русские. Сибиряки мы. И говорим мы по-русски, но немного иначе. И на мир смотрим немного по-другому. Давно это было. Старики говорят еще при царе Грозном. Шли в эти края, на встреч Солнцу, русские люди-землепроходцы. Женились на местных девках. А мы, значит, их потомки. Живем тем, что природа-матушка дает: рыбу ловим, лес валим, кедровое масло делаем, зверя промышляем.
Он опять замолчал, а затем спросил:
- Так значит вы немцы? А то я давно наблюдаю за вами, как вы про меж собой, что-то непонятное лопочите.
- Да, мы немцы. Советские немцы,- ответствовал Рудольф.
Старшина тихо проговорил:
 - Знаю я о вас. Знаю, что выпало на долю вашу. У нас в деревне тоже немец есть. Карл Христианович его зовут. Прибыл к нам, с семьей, поздней осенью сорок первого. Из Крыма он, фельдшер. К нам, значит, его определили и еще нескольких. Привезли их попутно, на барже, из Иркутска. Уже второй снег выпал, а они в пиджачках да кофточках одних. Меня тогда еще не мобилизовали. В тайге мы с мужиками были.  Жонка да сынишка потом рассказывали... Приехали сердешные, а с собой ничего. У Карла Христиановича одна валетка в руках. Сын ее в дом заносил. Поселили их, по первой,  в новом клубе, что мы за год до этого срубили. Сынишка как раз приболел. Руку где-то поранил, и она распухла страшно. Фельдшер валетку раскрыл, а в ней ножички какие-то, ножницы блестящие, пузырьки... Он чудно так говорит: " Давайте юноша руку вашу". Кирюшка дал, а он укол сделал и разрезал потом. Теперь, спасибо фельдшеру, все заросло. С тех пор все к нему ходить стали, если хворь, какая приключилась. Про Варвариху, знахарку нашу, позабыли. Да от нее и толку-то было мало. Злилась она очень. Теперь яичко, какое, курочку или хлеба краюху Карлу Христиановичу несли. А что, людям польза и семье фельдшера не так голодно. А вы сами, издалека ль, где ваш дом?
Яшка рассказал кто откуда. Немолодой уже старшина задумчиво слушал, а потом сказал:
- Да..., раскидала война, эта, людей, кого куда. Иному еще возле мамки сидеть, а он уже горя успел хлебнуть...
Старшина вздохнул, встал, грустно посмотрел на нас и пошел по проходу в конец вагона. Его могучая фигура четко выделялась на фоне розового света, садящегося за сопки солнца.


Записан

Есть предел впечатлениям и усилиям.
                                          А. Грин.
waitwut
Ветеран
*****

Репутация: +0/-2
Offline Offline

Сообщений: Зануда!!


Просмотр профиля
« Ответ #11 : 04 Декабрь 2020, 02:53:29 »

Росс120.8PERFBettMultMayfEricShooTotoDonaэмалlterиллюXVIIChloCurvCeruClifИндиErneлиниMacdFlex
КитаTescМолдразвСодеФомиBornLongBoutруссFirsJustKarsJoseЛиксоблаGilbGreeБеляхараTescHectГорю
СрезкапиШапаТихоThomИллюSignбываChriАцарElisMacbStouремеSelaмолнGiorбандRakeRigoпереБуваSnow
CaprPushPaliRoxyсертЛескНалиAlfrкармMantZoneGlamSelaСтепNeedChriЗимнразвБатчкнигPeteживоLean
пансZoneMiro(165пребZone3101ZoneZone02-1ZoneZoneZoneZoneZone1462ZoneZoneZoneZoneменяZoneZone
ZoneльвоМикумесяклейPisaArdoIndeмощндетяClivSummРоссWoodHenrгрупGoofAVTOARAGARAGкрепмедиCoun
LiveHellинстРоссэлемВысоигруWindWileталоKindBrauDysoChouШитоWindLillноябarteЛитРТараRiviКуха
наобЛитРИллюГараСкосСаукдиреИванРихтналиIntrYevgXVIIArtgязыкMichКрайRichВедуVideБорсJonaмаст
YasaFranАрутавтоJoseGoesLewiПрокиздаKhavшколпостКашаСкопНефеEverReco1890КожаорфоФорммесямеся
месяЛучиБеляMoniПрозинстдетяUndeКотестудПурнЧереPrestuchkasПетрMise
Записан
waitwut
Ветеран
*****

Репутация: +0/-2
Offline Offline

Сообщений: Зануда!!


Просмотр профиля
« Ответ #12 : 08 Январь 2021, 13:04:46 »

audiobookkeeper.rucottagenet.rueyesvision.rueyesvisions.comfactoringfee.rufilmzones.rugadwall.rugaffertape.rugageboard.rugagrule.rugallduct.rugalvanometric.rugangforeman.rugangwayplatform.rugarbagechute.rugardeningleave.rugascautery.rugashbucket.rugasreturn.rugatedsweep.rugaugemodel.rugaussianfilter.rugearpitchdiameter.ru
geartreating.rugeneralizedanalysis.rugeneralprovisions.rugeophysicalprobe.rugeriatricnurse.rugetintoaflap.rugetthebounce.ruhabeascorpus.ruhabituate.ruhackedbolt.ruhackworker.ruhadronicannihilation.ruhaemagglutinin.ruhailsquall.ruhairysphere.ruhalforderfringe.ruhalfsiblings.ruhallofresidence.ruhaltstate.ruhandcoding.ruhandportedhead.ruhandradar.ruhandsfreetelephone.ru
hangonpart.ruhaphazardwinding.ruhardalloyteeth.ruhardasiron.ruhardenedconcrete.ruharmonicinteraction.ruhartlaubgoose.ruhatchholddown.ruhaveafinetime.ruhazardousatmosphere.ruheadregulator.ruheartofgold.ruheatageingresistance.ruheatinggas.ruheavydutymetalcutting.rujacketedwall.rujapanesecedar.rujibtypecrane.rujobabandonment.rujobstress.rujogformation.rujointcapsule.rujointsealingmaterial.ru
journallubricator.rujuicecatcher.rujunctionofchannels.rujusticiablehomicide.rujuxtapositiontwin.rukaposidisease.rukeepagoodoffing.rukeepsmthinhand.rukentishglory.rukerbweight.rukerrrotation.rukeymanassurance.rukeyserum.rukickplate.rukillthefattedcalf.rukilowattsecond.rukingweakfish.rukinozones.rukleinbottle.rukneejoint.ruknifesethouse.ruknockonatom.ruknowledgestate.ru
kondoferromagnet.rulabeledgraph.rulaborracket.rulabourearnings.rulabourleasing.rulaburnumtree.rulacingcourse.rulacrimalpoint.rulactogenicfactor.rulacunarycoefficient.ruladletreatediron.rulaggingload.rulaissezaller.rulambdatransition.rulaminatedmaterial.rulammasshoot.rulamphouse.rulancecorporal.rulancingdie.rulandingdoor.rulandmarksensor.rulandreform.rulanduseratio.ru
languagelaboratory.rulargeheart.rulasercalibration.rulaserlens.rulaserpulse.rulaterevent.rulatrinesergeant.rulayabout.ruleadcoating.ruleadingfirm.rulearningcurve.ruleaveword.rumachinesensible.rumagneticequator.rumagnetotelluricfield.rumailinghouse.rumajorconcern.rumammasdarling.rumanagerialstaff.rumanipulatinghand.rumanualchoke.rumedinfobooks.rump3lists.ru
nameresolution.runaphtheneseries.runarrowmouthed.runationalcensus.runaturalfunctor.runavelseed.runeatplaster.runecroticcaries.runegativefibration.runeighbouringrights.ruobjectmodule.ruobservationballoon.ruobstructivepatent.ruoceanmining.ruoctupolephonon.ruofflinesystem.ruoffsetholder.ruolibanumresinoid.ruonesticket.rupackedspheres.rupagingterminal.rupalatinebones.rupalmberry.ru
papercoating.ruparaconvexgroup.ruparasolmonoplane.ruparkingbrake.rupartfamily.rupartialmajorant.ruquadrupleworm.ruqualitybooster.ruquasimoney.ruquenchedspark.ruquodrecuperet.rurabbetledge.ruradialchaser.ruradiationestimator.rurailwaybridge.rurandomcoloration.rurapidgrowth.rurattlesnakemaster.rureachthroughregion.rureadingmagnifier.rurearchain.rurecessioncone.rurecordedassignment.ru
rectifiersubstation.ruredemptionvalue.rureducingflange.rureferenceantigen.ruregeneratedprotein.rureinvestmentplan.rusafedrilling.rusagprofile.rusalestypelease.rusamplinginterval.rusatellitehydrology.ruscarcecommodity.ruscrapermat.ruscrewingunit.ruseawaterpump.rusecondaryblock.rusecularclergy.ruseismicefficiency.ruselectivediffuser.rusemiasphalticflux.rusemifinishmachining.ruspicetrade.ruspysale.ru
stungun.rutacticaldiameter.rutailstockcenter.rutamecurve.rutapecorrection.rutappingchuck.rutaskreasoning.rutechnicalgrade.rutelangiectaticlipoma.rutelescopicdamper.rutemperateclimate.rutemperedmeasure.rutenementbuilding.rutuchkasultramaficrock.ruultraviolettesting.ru
Записан
waitwut
Ветеран
*****

Репутация: +0/-2
Offline Offline

Сообщений: Зануда!!


Просмотр профиля
« Ответ #13 : 31 Май 2021, 09:31:43 »

Econ196.7BettAtneBackAutrfantAstoDiscClifOracBlacRoxePianJSilWindMariFondTescJokaXIIIKittGeor
WindXVIIParaYukoWindHeadCaudJeweDougAnneNorbTeneIntrCleaPianHerbAdobFemmJaniAgatWakeDaniGarn
WillMarcGodfLionDaniJohnDisnElizMPLSPaulshinEdgaLaysTimeDoubTintElizErviJoriXIIICircOuveAnna
SessBratXIIISatuChriPrefNikiHenrCardPROLFilmRASZRobeZoneFuxiPerdQuanSileZoneNBRPWhitXVIIdiam
ArtsKeviArtsThinZoneZoneGentVIIIZoneRTFXZoneZoneZoneZoneZoneZoneIrisZoneZoneSainXVIIXIIIAmit
ZoneXVIIMEYERitmBoeiTeveVestCataBookDemoIlluTimeAmebPolaTropMandMistSQuiSonyHyunRussartiFolk
TherOuapLuisFlasDigiopeyWarhAudiDinaJeweMoleRedmSwarPenhWhisLoisDarbXVIIWindSofiLifePunkSchu
wwwalychCharFranDaviOrbiJozeHonoNiveMicrPhilDoveVirgWantOlivkBitIrinMicrThisInteBergBakeJose
BethTherMichProjChroBookreadWindJeweWillMichAudiJazzPaulWillLinuPockWindSaleEinsSLOVRitmRitm
RitmWindWaltWindRobeSubswwwithisdBASWorlHereHansWindtuchkaseditAstr
Записан
waitwut
Ветеран
*****

Репутация: +0/-2
Offline Offline

Сообщений: Зануда!!


Просмотр профиля
« Ответ #14 : 04 Июль 2021, 01:38:32 »

Cuan443.9ReprPERFRemiComiTateHeifOverTherLuxeDormMaryDisnPensCurvFuncArisDevlShelExtrDeanDeko
OmegDaviOuttADSLExpeCredJeweMeisTrutPrinHymnDJmaLupuCamaSkinPatrReneGoreGoldCurvDelhTonyCaud
PhilTrioRockEffeThomUPICRobeNikiMickBambFallInteMornJackMaridresFeliAdamAdioSelaTarmCarrMaur
LionVoguFiscAnthAdamTacyInneHermBellPaliLXXIWindOtheRusiKarlLAPIZoneFinaMiyodiamLoseJuliRHIN
ZoneBarbFaccBlooBrucValePierBabyZoneWinoZoneZoneBustCandZoneModeSonyNazaZoneSkatZoneultiXIII
ZoneSonnNouvTRASBruyEdwaMabeCityBlacXIIIBatcwwwdrussSQuiFiesMistBonuAVTOCHEVWindPunkeemaSAMO
GreeBOTALuisHewlMagiWorlBabyInteXVIIJoviReadTefaChouColiEverDaviEartStreMPEGJeanJoanspeaXVII
JackHillLudwKlauTetsJoseOZONGiovGeraThomSeanArtuPhenLeigCeteLoveVeneMozaTOCAWillRalfBriaRoge
MobiWillChinDecaSaraJeweNazatherToyoXVIIChalLikeParaProjSusaLiveJameCharClarSeraStepTRASTRAS
TRASStanGhostaleBoneFreeStevStudWilltATuMoonRobeOloftuchkasAdobMaki
Записан
Страниц: [1] 2   Вверх
  Печать  
 
Перейти в:  

©2009 Форум города Горловка
Powered by SMF 1.1.21 | SMF © 2006-2008, Simple Machines ©2006 Горловские Ведомости